Родные соседи мои — Андреевич

Лемиш Н. Ф.

Как единый миг, проскочили целые десятилетия. Согласно доктринам философии и теологии, я с моим возрастом уже нахожусь на последнем круге жизни, отпущенного мне богом. На моей родной улице Почтовой, ныне Нестеренко, появились обветшавшие, заброшенные дома.  Давно уже нет людей, живших в них, которых я знал, и которые в пору моей юности были в той безрадостной возрастной фазе, когда говорят – «далеко за 70».  В ней нахожусь сегодня и я. О некоторых живущих когда-то рядом с нашей семьёй людях я хочу вспомнить в этом рассказе, не надеясь, что вспомнят о них другие. Воспоминания детства, юности, особо ярки и в памяти остаются на всю жизнь. Недаром же говорят, покупаешь дом, а приобретаешь соседей. Мне в жизни встречались всякие люди, и рядом с нами жили тоже очень разные.

В середине 50-х годов в квартале было всего 5 подворий. Зато приусадебные участки – чуть ли не по гектару. Потом потихоньку новые строения стали теснить старые дома и хаты. Наше подворье было – 75 соток, и граничило оно с подворьем неблагополучной семьи, говоря современным языком. Было там пятеро детей, от двух разных отцов, и ни одного отца рядом с этими детьми не было. Мать практические нигде не работала, но как ей это удавалось, одному богу ведомо. Была она, опять же по-современному, гражданкой с низкой социальной ответственностью. При отсутствии авторитета ее звали Галыжихой, или попросту Фроськой. Эта гражданка невиданных антиморальных качеств, помимо тунеядства, пьянства,  склонности к воровству, еще и погуливала с чужими мужьями, без стеснения. Неподалеку жила еще одна, подобная Галыгам, семья, тоже существующая без отца, руля и ветрил. Женщины дружили, и вместе воровали. Как тогда говорили, тяглы, шо блызько лыжыть. Что удивительно, им все сходило с рук. Они ни разу не попались. В нашем дворе Галыжиха чувствовала себя по ночам хозяйкой. Что могла сделать мама, если Фроська тягалась с одним из милиционеров. И тогда мама решила создать барьер между подворьем Фроськи и нашим, отдав 20 соток двора тогда еще молодым супругам Остроушко.  Остроушко Алексей Захарович был племянником известного силача Ивана Поддубного, сам был весьма великой силы, даже гнул подковы. И после очередной  выходки Фроськи он пообещал повыдёргивать у нее ноги, и заявить, шо так и було. Не знаю, это ли повлияло, или её предупредил милицейский друг, но Фроська продала свою хату, и, собрав манатки, отбыла с оставшимися детьми в неизвестном направлении. Фроськину хату купили двое пожилых людей.  Их звали Иван Андреевич и Матрена Изотовна Сулимины. На их выбор повлиял их дальний родственник, тоже Иван Андреевич Белицкий, обосновавшийся в Каневской.
Сулимины были родом из-под Сальска, но до покупки хаты жили в захолустной станице Баракаевской Краснодарского края. Потом Сулимины отдадут часть своего земельного участка Белицким, и те рядом построят новую хату, продав свою, чем-то их не устроившую. Появление новых соседей очень понравилось моей маме. Когда Фроська слиняла, мама аж перекрестилась. Несмотря на то, что Матрена Изотовна была старше мамы лет на 13-15, они подружились. При близком знакомстве стало ясно, что старики были разными не только по характеру, но и по отношению к жизни, и воспитанию. У каждого из них была нелегкая жизнь. В сталинские годы Матрена Изотовна отсидела целых 10 лет, что тогда было неудивительным. Можно было пострадать даже за пару початков кукурузы. К моменту, когда они с Иваном Андреевичем сошлись для совместного проживания, у Изотовны в городе, довольно далеко от Каневской, жили две  дочери, а у Андреевича, тоже где-то на просторах великого СССР, жил  сын.
О своем далёком прошлом Матрена Изотовна не распространялась. Но была она человеком порядочным, трудолюбивым, частью сермяжно-простым, иногда буквально до кондовости, чем небескорыстно пользовался хитромудрый Иван Андреевич, или, по-вулышному, Андреич. Но все почему-то звали его Изотовичем, а Матрёну Изотовну – Андреевной. Вот такие странности.
Иван Андреевич был личностью достаточно героической. Он еще захватил I мировую войну, Гражданскую, воевал в коннице Буденного. Уже в непризывном возрасте он ушел добровольцем на Великую Отечественную. У нас эта семья появилась уже пенсионерами. Несмотря на героическую биографию, Андреевич пенсию получал небольшую, а Изотовна – вообще мизерную. В те годы много пожилых людей на селе не получали пенсию вообще, например, моя бабушка. Поэтому Иван Андреевич занимался сапожным ремеслом, и, надо признать, сапожник он был непревзойденный. Как говорят, высокого класса. Тогда в 50-е годы, и даже в 60-х, большим спросом у молодых женщин и у девушек пользовались фасонные ботиночки. Их почему-то называли румынками.  Изделия Андреевича шли нарасхват, от заказчиков отбоя не было.  У мужчин особой популярностью пользовались хромовые, со скрипом, на кожаной подошве, сапоги. Для менее притязательной аудитории в рамках повседневного спроса он шил тапочки, в простонародье именуемое чирывыкамы. Легкие, кожаные, без каблуков, красиво выстроченные, они были и выходного формата, и брезентовые – для работы. Их носили на работу как женщины, так и мужчины. Нужно признать, что обувь эта была удобной, дешёвой, доступной, но только для теплых периодов года. Я сам носил такие еще в детстве. Мне Иван Андреевич носки чирывыкив обшил толстой кожей, и приделал небольшие каблуки. В этой обуви я гонял в футбол. Износу им не было. Помню, что у мамы были чирывыкы щегольские, от Андреевича, разного формата, а ещё и две пары женских сапожек. Мы дружили со стариками, и те всегда откликались на наши просьбы.
Когда я перешёл в 4 класс, мама купила мне школьную форму из добротного серого сукна. Состояла она из гимнастёрки с блестящими пуговицами, и зауженных аккуратных брючек. Ансамбль дополняла фирменная фуражка с блестящим козырьком, и значком на тулье.  Был там и кожаный ремень с блестящей пряжкой в виде бляхи. Гимнастерка подпоясывалась ремнём. Хотя форма чем-то напоминала гимназическую, но мне она оказалась наподобие военной.  К Новому году Андреевич сделал мне подарок. ввергший меня, неизбалованного жизнью, в несказанную радость. Он подарил мне пошитые по мерке красивые хромовые сапожки. Они не теряли блеска,  не пропускали воду, таких ни у кого не было. А грязь тогда на улицах была несусветная, тротуаров не было никаких. Но я в лужи почём зря не лез. И сапожки я очень берёг. Они к моей новой школьной форме явились удачным дополнением. Мои школьные друзья мне завидовали не зря. По-сухому в сапожках было хорошо играть в футбол. Что за кожа была на них, не ведаю, но она с честью выдержала все испытания. Я их не износил, я из них просто вырос.
Продолжая ваять светлый образ Ивана Андреевича Сулимина, я не могу не остановиться на некоторых, портящих его реноме, чертах характера. Так сказать, в порядке объективного анализа. Дело в том, что почтенный кавалерист был страшным матерщинником. Гораздо позже, учась в техникуме в Волгограде, я одно время жил на квартире у потомственных царицынских казаков, стариков Соколовых, Матрёны Яковлевны и Харитона Васильевича. Склонные к матерщине, они в присутствии студентов-квартирантов ещё сдерживались. А когда Яковлевна узнала, что я из старинного рода кубанских казаков, где мат не в чести, она вообще не ругалась моем присутствии. Зато с соседями они разговаривали матом, изредка вставляя приличные междометия. Я тогда провел параллель между далеко живущими друг от друга стариками Сулимиными и Соколовыми. Царицынские и донские казаки матерятся по-чёрному. Иван Андреевич был родом из того же племени, и проявлялась его страсть к матерщине, особенно, когда он был нетрезв. А выпивал он довольно часто. Ну любил он это дело! Это было ещё одной неприглядной чертой дедова характера, Впрочем, кого мог удивить пьющий фронтовик, прошедший, как говорится, и Крым и рым!
И первые мои детские воспоминания в отношении пагубной страсти Андреевича относятся к периоду, когда старики стали жить возле нас. Кто-то из соседей тогда, не мудрствуя лукаво, и видя, что старик не просыхает уже вторую неделю, спросил у Матрёны Изотовны:
– Ваш Андреевич, никак, пьяница?
Она же, взмахнув руками, открещиваясь. произнесла:
– Да что вы, господь с вами! Он просто запоец!  Запьёт, а потом не пьёт и работает.
Как бы мы сказали сегодня, дед был шебутной, попадал в разные истории, о чем скажу позже, но наивную супругу он дурил по полной программе, выходя сухим из воды в любой ситуации.
Во времена, относящиеся к моему детству, старики совсем не болели. Водка, даже в фазе «сильно перебрал», не валила Андреевича «с копыт». Он приходил домой своими ногами. Ну если уже он падал, то поднимался лишь с посторонней помощью. Дело в том, что у деда была одна странная анатомическая особенность – «слабая ножная опора». При росте почти 1.80 Андреевич носил сапоги… 36 размера.
Побывав на трёх войнах, он был неоднократно ранен и контужен. Этим и объясняла Изотовна периодические алкогольные загулы деда. Тот, выпив, любил прихвастнуть, не только своим прошлым, но и материальным благополучием. Тогда центром сбора любителей выпить был базар в центре станицы. На этом месте ныне стоит районный дворец культуры. А еще в старом парке были тенистая аллея для уединения желающих распить поллитру.  Кроме того, в теплое время в том же парке, до хрущевского запрета на продажу спиртного на разлив, функционировало питейное заведение с лирическим названием «Голубой Дунай». Там продавали и пиво, и водку на разлив, а еще тарань и огромных раков. Было это заведение хоть и на территории парка, но почти напротив школы № 1, где я учился. Мальчишки на переменах то и дело бегали к этому заведению. В школе, в отличие от времени нынешнего, тогда никто кормить школьников и не помышлял. Сердобольные посетители, зная об этом, щедро одаривали нас, давая каждому в руки по огромному раку. Тогда эти членистоногие стоили сущие копейки.   У Андреевича в центре, на базаре, была своя компания выпивох, любивших принять на дармовщинку. А у Сулимина деньги, как известно, водились. В периоды просветления, длившиеся иногда долго, он старательно и упорно работал. Споро и умело он шил обувь, с лихвой компенсируя время загулов. А в периоды запоев так называемые друзья умело играли на тонких струнах дедовой души.
Кроме сапожного дела дед показывал себя и рачительным хозяином, и неплохим, в масштабах небольшого коллектива, прорабом. Сулимины, купив у Фроськи жильё, столкнулись с тем, что хата была сильно запущена. На ней была частью уже прохудившаяся камышовая крыша, полуразвалившаяся печка, земляные полы. Короче, дел было выше крыши. Иван Андреевич тут показал себя неплохим организатором. Добыл нового камыша, нашел нормальных плотников, не пьяниц. Часть старого камыша заменили новым, укрепили стропила, а сверху камыша покрыли шифером. Крыша получилась тёплой и надёжной. Печник по-новому сложил печку, мастера заменили часть оконных рам, постлали деревянные полы. Когда разбирали камыш, под стрехой обнаружили старинный казачий, без ножен, кинжал. Одна сторона рукояти частью сгнила, но лезвие и элемент рукояти были ещё крепкими.  Моя мама помогала разбирать крышу, а я крутился поодаль. Мне и достался тот кинжал. Я его очистил от ржавчины, на лезвии была арабская вязь. Мы, детвора, потом играли с ним. На спор кинжал мог перерубить гвоздь «стопятидесятку». Был он у меня несколько лет, а потом мои малолетние друзья, завидовавшие мне, как обладателю раритета, узнали, что я увлекаюсь радио, и смастерил батарейный радиоприемник. Мальчишки добыли где-то полмешка анодных и накальных батарей, где-то в нефтеразведке, где были радиостанции. Батареи были севшие, естественно, рацию они не тянули, но для моего аппарата они вполне годились. И я за батареи отдал им кинжал, и мне было тогда его совсем не жалко. Батареи проработали год, а потом у нас появилось электричество, и я смастерил простой сетевой радиоприемник. О том кинжале я жалею до сих пор, это была такая память о стариках! Мои попытки узнать о кинжале у друзей впоследствии ни к чему не привели.
Но вернёмся к теме дедова «увлечения», коему он в периоды запоев предавался со всей тщательностью. После первых стаканов крепких напитков уста собутыльников потоком исторгали славословия в адрес ветерана. Все это приятно щекотало его самолюбие. Дома хвалебных панегириков жена ему не пела.  Загул продолжался долго, и Изотовне это начинало порядком надоедать, тем паче что работа стояла. Скандал становится неизбежным, Изотовна срывалась, и тогда на время окрестности оглашались беспощадным матом, выводимым дуэтом. А голос у Андреевича был зычный. Потом всё стихало,  вводился комендантский час пополам с сухим законом, и сапожник вновь садился за работу.
Когда я уже закончил второй класс, мы с мамой летом в выходные месили грязь с соломой, и наделали самана на небольшой, как планировалось, тёплый сарай. Старый нам достался ещё от дедушки нашего Спиридона. Он был сделан из досок, и продувался всеми ветрами, а еще порядком обветшал. Мама могла делать некоторую мужскую работу, но построить и сложить сарай – это было для нее нереально. Своей проблемой она поделилась с Иваном Андреевичем. В то время между нашими семьями уже были хорошие отношения. Андреевич сказал:
– Алексеевна. у меня есть такие специалисты, сделают не сарай, а игрушку.
Дело это было уже в конце лета. Наш саман высох за лето, устоялся, а доски можно было взять и со старого сарая. Вскоре Андреич привел специалистов, дав ещё раз им лестные рекомендации. В процессе предварительного договора мужики пообещали, что берутся за месяц поставить сарай на ноги, и укрыть камышом. Работали они как бы на самоконтроле. Мама, занятая на работе, не всегда могла за ними приглядывать. Когда приходил с контрольной проверкой Иван Андреевич, строители демонстрировали повышенную активность. Старшим был Пётр, ему было около 40 лет. Следующего индивидуума звали Дмитрием или Митрохой, ему было за 30. Спустя пару недель Пётр заявил маме, что крышу-то они, видите ли, ставить не умеют, и надо пригласить еще одного специалиста. Попросту, еще одного нахлебника. Мама работала в колхозе, во дворе было много живности, так что договор кормить работников обедом она соблюдала. Кроме того, у мамы было много забористого вина из шелковицы (после которого только и оставалось, что ползти вдоль забора. Автор).  У нас пить было некому, зато труженики от вина не отказывались. И каждый день в обед – 1-2 стакана вина. После обеда у них был отдых. За старым сараем они сделали верстак, и после обеда отдыхали, кто на верстаке, кто под ним. Я часто крутился возле них, то холодной воды из колодца принесу, то инструмент подам. Своим детским ещё умишком понимал, что работают они кое-как.  Третий вообще делал вид, что он занимается работой. Уже не помню, какой был тогда важный праздник, но наши строители запили на целую неделю. Явились они с перепою. Митрохи с ними не было.
Я слышал разговор между этими двумя. Специалист по крышам задал Петру вопрос, мол. как ты отпраздновал? На что Петр ответил:
– Да какой там праздник она, родимая, что-то не пошла, обблевался, спортил настроение. Не повезло. А вот Митроха отпраздновал знатно. Даже в парке переночевал, и ты знаешь, никто его не тронул. Ему всегда везёт. А ты как?
На что третий ответил:
– Митрохе везёт, а мне нет. Половина моя села на хребет, шагу без нее не ступи, не то, чтобы прилично выпить. А я кады вырвался, сразу к заначке. Была у меня припрятана бутылка самогона, так моя стерва что-то туда намешала, клопов что ли, травить. Я приложился с устатку, прямо с горла. Хорошо, что мало выпил, дык меня не только стошнило, два дня из нужника не вылезал. Теперь глядеть на нее, родимую, не могу!
Увидев меня, тихонько греющего за углом уши, они попросили холодной водички. Штормило их, видимо, нехило.
Мусолили они сарай ещё долго, пару раз исчезали на несколько дней.  Наконец, кое-как накрыли крышу, а уже начинались дожди. И тут Петр заявил, что гребень они на коньке плести из камыша не могут. Придет еще один специалист. У нас вообще глаза на лоб полезли – только четвёртого нахлебника нам и не хватало. Тут у мамы, наконец, лопнуло терпение, и она сказала ультимативно, что завтра нужно все закончить. Хватит тянуть волынку, вот вам остатки денег. А конек мы сделаем сами. На следующий день они явились, правда почти трезвые. Наверное, побоялись угрозы мамы, что она позовет их поручителя, Ивана Андреевича. Но он, как говорят кубанцы, нагодывся сам.
Дело в том, что у непротрезвевших работничков чуть до криминала не дошло. Озверев из-за чего-то, Пётр в моем присутствии завалил Митроху, схватил его за горло и стал душить. Я с испугу завопил, и крича, помчался через двор к маме. Она как раз была дома. Мой пронзительный крик услышал Андреевич, возившийся у себя во дворе. Тогда заборов не было, и он примчался через огороды напрямик. Дед был ещё очень силён. Схватив Петра за шиворот, он отшвырнул его тощую тушку в сторону. А кинувшемуся в драку Митрохе он отвалил щедрых вразумительных тумаков. Поскольку я до мамы не добежал, то она, всё же услышав голоса и возню, пришла на громкие звуки за сараем. Андреевич, почем зря, от души матом крыл своих протеже. Он использовал весь запас идиоматических оборотов речи. Мама решила внести свою лепту в монолог, сообщив ему, что эти джалдосы всю душу вымотали, и, по всем параметрам видно, что сарай они, маниюки клятые, сделали меньше, потому что еще много самана осталось.  Андреевич схватил складной метр и начал обмерять сарай.  Да, она оказалась права. Но тут уже мама попросила меня бежать прочь, заткнув уши.
Разборка продолжилась, тут уже и мама орала на этих работников-тягомотников. Вину она возложила на Петра. Крик продолжался долго. В конце концов эти двое, боясь деда, собрали инструмент и умотали прочь. Андреевич сказал:
– Прости Алексеевна, не доглядел, они меня серьёзно подвели.
Когда мама пожаловалась своей двоюродной сестре Марии, моей тётке, та, возмутившись сказала:
–  Почему, Еля, ты мне ничего не говорила? Я бы с ними разобралась быстро, они бы у меня и сарай мигом разобрали и новый сложили. Негодяи, кого же вы грабите, беззащитную женщину!
Поныне не сомневаюсь, что Мария Евтихиевна бы точно с ними разобралась. Профессии трактористки. комбайнера, прицепщицы, мотористки выработали у нее способность смело общаться с мужской аудиторией. Сопроводив ситуацию нецензурными словами, она заявила:
–  Сейчас я схожу домой, надену штаны и, и мы с тобой, Еля, заплетем этот проклятый конек.  Коля будет нам подавать зеленый камыш.
А я, свою очередь, глядя на все происходящее, и, невзирая на свой возраст, решил, что, когда я вырасту, я научусь все делать сам, и никогда не буду связываться с пьяницами.
Но Иван Андреевич, похоже, таких выводов не сделал. Подтверждением тому могут быть мои более поздние, подростковые воспоминания. Они относятся к 1960 году.  Однажды будучи на рынке, он в пьяной компании опять похвастался своим материальным благополучием. В очередной раз хвалебные речи в его адрес растопили ему душу так, что он пригласил двух неизвестных выпивох продолжить попойку у него дома. Матрена Изотовна была против появления у них дома дедовых собутыльников, но кто бы её слушал! То, что случилось, стало закономерным.  Дедовы случайные знакомые оказались матёрыми уголовниками. Сначала они поставили на стол бутылку водки, чтобы усыпить бдительность хозяев. А затем, осмотревшись, схватили Андреевича за горло с требованием отдать деньги и ценности. Заступившейся за мужа Изотовне второй уголовник показал нож. В семье было немного сбережений, и старуха их отдала бандитам. Утверждения стариков, что денег больше нет, только раззадорили насильников.  Они поставили стариков перед иконами на колени, и приказали молиться за упокой собственных душ. А сами стали шарить по шкафам, рыться в сундуке.  Неизвестно, чем бы это все закончилось это, если бы моя мама с соседкой, как говорится, нагодились на этот случай. Мама громко позвала Изотовну, увидев открытую дверь, и зашла в прихожую, где на коленях стояли старики. Бандиты ломанулись в зал, где было открытое окно, и выпрыгнув, кинулись в сад. И пока все пришли в себя, бандитов и след простыл.
Милиционеры объяснили Ивану Андреевичу, что ему просто крупно повезло. Тех двоих давно уже разыскивает милиция. Ему, как человеку, прожившему долгую жизнь, нужно быть более осмотрительным в отношении завязывания знакомств. Это было, конечно, ударом по престижу ветерана.  Как же он мог так опростоволоситься, что сам привел к себе домой грабителей?
Какое-то время Андреевич даже перестал бывать в компании поклонников Бахуса. Более того, Матрёна Изотовна ввела режим осадного положения, и пьянки Ивана Андреевича с собутыльниками стали почти невозможными. Попытки выпивать втихую дома тоже стали пресекаться.
Но Земля потихоньку вертелась, менялись дни, и менялась политика в мире. Внезапно разразился Карибский кризис.  У вас, читатель, это наверняка вызовет недоумённый вопрос. Причем тут этот международный конфликт и Иван Андреевич?
А теперь по порядку.  В 50-60 гг. радиоприёмники были далеко не во всех домах. Повторюсь, далеко не во всех, а вот проводное радио было в каждом доме. О телевизорах знали еще понаслышке, и они были редкостью. Прошло чуть более 15 лет после окончания Великой Отечественной войны. Люди, потерявшие на войне близких, и пережившие неимоверные страдания, больше не хотели войны. Их очень волновала международная обстановка, народ наш был политически подкован. Этому способствовало то же самое проводное радио, которое можно было слушать непрерывно, круглые сутки. А еще газеты. Их было много, порой в одной семье их выписывали 2-3 штуки. Там всегда публиковались новости международные, и освещалось всё, происходящее внутри страны. Нынешнее общество репродуцирует и поощряет индивидуальность. Компьютерные сети, нейросети, гаджеты и смартфоны отучили не только молодежь, но даже и зрелых людей напрямую общаться между собой. Тогда же социум был иным. Люди собирались на улицах, во дворах, обсуждали новости и постоянно судачили. В этих группах были свои лидеры, подкованные не только в политике, но и в общих житейских вопросах. На моем краю было два признанных лидера в вопросах войны и политики.  На улице Красноармейской жил Иван Михайлович Редькин, личность во многих отношениях загадочная. Но человек он был очень порядочный, чрезвычайно грамотный, знавший стратегию и тактику войны. Я сам полагаю, что он знал немецкий и английский, а возможно и другие языки. Он, как нам казалось тогда, абсолютно всё-всё знал, и умел всё делать, но о себе он рассказывал скупо. Мог он отремонтировать кровать, автомобиль, мотоцикл, швейную машинку и даже американский радиоприемник. Он первым завёл своем подворье несколько сортов винограда, ещё в 1950 году, и первым применил пестициды. Его за глаза уважительно звали полковник, или комбриг. Отец моего друга детства Славки, Михаил Васильевич, фронтовой офицер, говорил, что, по многим признакам, Иван Михайлович окончил еще и военную академию.  Но как его занесло в нашу глушь, никто не знал.
Вторую аудиторию, на правах фронтовика, человека много повидавшего, возглавлял Иван Андреевич Сулимин. Признаться, Андреевич не блистал глубоким политическим анализом. И аудитория у него была попроще, пожиже. Но, психолог по природе, Иван Андреевич умело манипулировал своей аудиторией. Туда входила и моя мама, как ближайшая соседка. Её поколение было лишено из-за войн в детстве достойного образования. Но, будучи человеком практичным, она не всему верила на слово, и особенно часто не доверяла Ивану Андреевичу. Что нужно и непонятно, она проясняла у моей старшей сестры Зои, имевшей среднее образование, а потом и у меня, школьника старших классов. Я тогда уже вплотную интересовался не только историей, но и политикой. Там, где мы все разобраться не могли, мы обращались к Ивану Михайловичу Редькину.  Мама дружила и с его семьей. Иван Михайлович мог и перевести с немецкого, и решить сложную математическую задачу.
На фоне нынешней международной обстановки, крайне обостренной, наши современные политологи стали часто вспоминать о Карибском кризисе. Тогда, в начале 60-х гг., президент США Кеннеди разместил под носом у Советского Союза на территории своего сателлита, Турции, ракеты с ядерными боеголовками. Тогдашний глава нашего государства Хрущев, не снискавший особой популярности у советского народа, однако, повёл себя решительно и напористо в международных делах. Он не давал спуску америкосам, и разместил на острове Свободы, на Кубе, свои ядерные ракеты. Это вызвало состояние паники у нашкодившего Кеннеди, у его конгресса и сената. Не придумав ничего лучшего, США привели в боевую готовность ракетные войска и флот. СССР сделал тоже самое. Мир очутился у порога ядерной войны. Это противостояние вызывало особую тревогу советских людей. Обо всем им сообщало радио, телевидение и газеты. Крайне неприятные события обсуждались на всех уровнях. Иван Михайлович Редькин, оперируя цифрами и фактами, сразу успокоил свою политическую группу, пояснив, что дела зашли слишком далеко, и что США не выдержат первыми. Американцы торгаши, а не вояки, им впору воевать со слабыми корейцами, либо вьетнамцами. Советский Союз им не по зубам. Однажды я сам очутился со своими друзьями – детьми фронтовиков, участвующих в диспутах, вблизи Ивана Михайловича, хоть без права голоса. По разговору я, тогда 15-летний, понимал всю серьёзность ситуации. Как сейчас помню, как было тревожно у меня на душе. Понимал я, и то, что ядерного оружия накоплено столько, что этого хватит, чтобы погубить всю нашу планету.
Мой мозг будоражила одна мысль: неужели опять будет война, неужели мы все погибнем?  Увы, эта мысль беспокоит меня и сейчас, когда мне уже почти 80 лет. Помню тревогу моей мамы, тоже бывавшей на заседаниях «политкружка» у Ивана Михайловича. Ведь я, ее сын, потенциальной солдат.
Зато в аудитории Андреевича страсти, кажется, достигли апогея. Точнее, истерики, на уровне «мадридского двора». Друзья его, поклонники Бахуса, и женщины, не отягощенные интеллектом, почтительно внимали ему, чуть ли не заглядывая в рот. А дед пел апокалиптические мантры, и небезуспешно. Андреич, пребывая в статусе ветерана Сталинградской битвы, был крайне возмущен прославлением, как он считал, Хрущева, примазавшегося к победе под Сталинградом, и непременного победителя в других битвах с фашистами. Естественно, версия Андреевича, по личным корыстным интересам, сводилась к тому, что будет война. Никита, мол, первым нападет на Америку. Людям знающим и все понимающим, нужно готовиться к войне.  Надо запасаться солью, спичками, керосином, мылом, и … водкой.   Её уже точно нигде не будет. Супруга политикана, Матрена Изотовна, зачарованная политической осведомлённостью деда, и не учуявшая подвоха в ассортименте запасов на случай войны, горячо его поддержала. Идея уже не витала в воздухе, она была прочно внедрена в мозги распропагандированных членов политического кружка, и уверенно идущего к карибскому апокалипсису Андреевича. В качестве поддержки была приглашена и моя мама, однако же отличавшаяся рассудительностью и, в соответствии с даром, данным ей богом, умевшая предсказывать грядущие события. Мама тогда пыталась успокоить волновавшихся слушателей Андреевича, но её голос потонул в наэлектризованной атмосфере людских страстей. Тот, как опытный гуру-манипулятор, знал, для чего все это затеял. На другой день получивший от растроганной Матрены Изотовны из семейного бюджета ассигнования на войну, Иван Андреевич приступил к реализации задуманного. Он ранее, в ходе разразившегося спора на недоумённый вопрос моей мамы:
— А водка-то зачем? — употребил тяжеловесный аргумент:
— А погибших чем поминать будем?
Мама, хоть и человек малограмотный, но обладавшая природным тактом, замолчала, покрутила головой, но спорить не стала.
Готовый к самым крайним критическим ситуациям, Андреевич оборудовал с любовью специальный погребок для хранения стратегического запаса. В сундучок апокалипсиса вошли: 5 кусков мыла, упаковка спичек, две пары носков, 2 пачки соли, жменя муки, кружка сахара, крупа, махорка, скудная сумка сухарей и … 2 ящика водки. Похоже, планировалось поминать много стран, большую часть земного шара.  С точки зрения инженерной мысли доступ к запасу был оборудован по всем правилам, лишая возможности доступа к нему посторонних лиц, включая и Матрёну Изотовну. Зато сам интендант планеты мог достать через потайную дверцу без помех любую бутылку водки. Уничтожать стратегический запас ветеран начал, не дожидаясь начала войны.  И начал, естественно, с водки. Конечно, потом уже будет поздно, ведь всем предначертано погибнуть в ядерном огне.
Меж тем события на международной арене входили в русло здравого смысла. Высокие договаривающиеся стороны, в лице Кеннеди и Хрущева решили, что Америка убирает свои ракеты из Турции, а Советский Союз  из Кубы. Карибский кризис, так нагло пообещавший мировую войну, пошел на спад. Политические страсти утихомирились, и мир вздохнул полной грудью.
Поскольку война перестала быть реальностью, Матрёна Изотовна велела вскрыть неприкосновенный военный запас. Дед воспринял ее инициативу с явной неохотой, ведь его прогноз не только не сбылся, а был напрочь отметён с политической арены. А пока на мировой политической арене ломались копья, Андреевич, не откладывая дел в долгий ящик, опрометчиво начал поминать гибнущую планету раньше срока. Когда сундучок апокалипсиса был вскрыт, взору Изотовны предстал изрядно потраченный стратегический запас. Причем, потрачен он был, в основном, в районе спиртного, оставив сиротливо лежать в углу куски мыла и несчастную упаковку спичек. Многочисленные дедовы 100 г полностью израсходовали всю водку. Из двух ящиков осталось 3 бутылки. Скандал разразился похлеще, чем Карибский кризис. Дед огрёб невиданных, в условиях казачьего домостроя, пенделей. Сочный мат, оглушавший всю улицу, возвестил о серьёзно пострадавшем дедовом авторитете – как комментатора, так  и главы семьи, на которого теперь нельзя положиться. Деду припомнили и гибнущую планету, и предстоящие поминки всего несчастного мира, и Хрущёва, и Кеннеди, и сундук апокалипсиса, — в, общем, всё. Почувствовав себя одураченной, Матрёна Изотовна выложила деду всё, что она о нем думает причём в таких выражениях, от которых покраснели все станичные собаки. Если бы ей дали трибуну, то она, по примеру Хрущёва, тоже лупила бы по ней башмаком. По некоторым косвенным признакам стало ясно, что, кроме эмоционального внушения, на нашкодившего стратега было оказано и физическое воздействие. Судя по звукам, дед летал по двору на матерной тяге. Старуха настолько обозлилась, что ввела тотальной сухой закон в семье, причем на такое длительное время, что патриарх уже пожалел об отложенной ядерной войне (не приведи, господи!). Теперь Андреич получал водку в микроскопических дозах, исключительно для растирания своих конечностей от ревматизма. Моя мама предполагала, что дед докрасна полировал ноги на сухую, а водку вливал для более действенного эффекта в себя. Он всячески исхитрялся, чтобы получить хоть какие-то крохи допинга.
Иван Андреевич то время ничем не болел, был крепок и жилист, и работа не была для него в новинку, иногда приходилось пахать до кровавых мозолей и мэтэлыков у очах. А тут еще старики купили корову. Моя мама оказалась в роли консультанта, ибо в семье моего деда, где росла мама, было, как минимум, две коровы. В нашей семье тоже была корова, но мама ее сдала в колхоз, поверив призыву «новатора в сельском хозяйстве» Никиты Хрущева, что он зальёт страну молоком, и крестьянам коровы уже не будут нужны. Короче, мама помогла старикам купить хорошую удойную корову. Люди они были не жадные, молоко за копейки продавали соседям. Нам так вообще, давали бесплатно. Ивану Андреевичу пришлось немало потрудиться, и теперь часть большого огорода использовали как сенокосные угодья. А на следующий год посеяли люцерну. Короче, у Ивана Андреевича было дел невпроворот. Но вот летне-осенние заботы закончились, напряг на полях в работе слегка спал, и ветеран посчитал. что настало время расслабиться. Как тут не побаловать себя, любимого, сорокаградусной.   Изотовна вошла в его положение, разрешила разок оттянуться с собутыльниками. Разок, другой …
А потом опять ввела сухой закон. Дед повесил возле стола отрывной календарь, и начал истово следить за праздниками. А любой праздник у лиц с его увлечениями — повод выпить. Оттаявшая Матрёна Изотовна иногда разрешала купить в зависимости от значительности праздника четвертинку, или даже пол-литра водки, но, в конце концов, просекла дедовы заморочки, и заявила. что праздников что-то слишком много.
Мне тогда уже было 16 лет, я учился на киномеханика. Очутившись в коллективе района кинофикации, и следовательно, среди людей, я учился жизни, и стал смотреть на мир не через розовые очки, как в школе, а реальнее.
Интересны любые характеры людей, их поведение. Я тогда не имел понятия, что такое психологический портрет, но составлял его для себя интуитивно, как мнение о тех людях, которыми я соприкасался. Как оказалось, спустя годы, некоторая часть дара мамы по предвидению передалась и мне. Потом, когда я уже работал руководителем коллектива в 30 человек, это мне очень пригодилось. Наблюдая за манипуляциями Ивана Андреевича Сулимина, я по мере взросления открывал в нем недюжинные способности к перевоплощению. Он был талантливым актёром, в зависимости от нужной ситуации. Некоторые открытия для себя я сделал уже в более зрелые годы.
Зимой 1965 года моя мама белила в комнате стену, и упала с приставной лестницы, сломав плечевой сустав.  Сестра тогда училась в Краснодаре, и все заботы о маме и легли на мои плечи.  Узнав о нашей беде, Иван Андреевич и Матрёна Изотовна пришли выразить сочувствие нам, и предложили свою помощь. Мама, увидев перевязанную полотенцем руку Ивана Андреевича, спросила:
— Андреевич, а вы что, тоже пострадали? 
На что тот ответил:
— Ой, Алексеевна, у тебя плечо поломатое, срастется, да и всё, это не страшно. А вот меня сурьёзно покусал кот, чуть руку не откусил. А он, может. бешеный, а, может, даже и ядовитый. Старуха говорит, чтобы я шел в поликлинику, пусть дохтура разбираются. А я боюсь, хоть бы руку мне не отрезали, мне что-то прямо погано.  Я пробовал лечить спиртом, не помогает.
Закончилось это тем, что он поставил всех на уши, рассказывая о своей беде чуть ли не на каждом углу. Укреплённый тревогой и сочувствием соседей, он и правда пошёл в поликлинику, и тоже там навёл панику. Кончилось это тем, что замороченный и доведённый чуть ли не до истерики врач назначил ему 40 уколов от бешенства. Идя из поликлиники, пригорюнившись, Андреевич зашёл к нам. Маме он сказал:
— Ой, Алексеевна, этот проклятый дикий кот нанес мне сурьёзное ранение. Все врачи сбежались, мне, как неоднократно ранетому ветеренару (ветерану), участнику 3 войн назначили 40 особых уколов, Ранение мое, как видишь, очень сурьёзное, надеюсь, не помру.
P.S. Мы тогда в семье ещё шутили, сочувствуя не столько страданиям деда, а, сколько, пожалуй, коту. Как же надо было достать того кота, чтобы он озверел и укусил деда, и каково пришлось несчастной животине, попробовавшей дедова спирта, слегка разбавленного кровью, что циркулировали в его венах.
Итак, по порядку. Я уже отмечал, что Матрена Изотовна была простым, открытым добрым и наивным человеком. Супруг ее, одарённый природной хитростью, был психологом, актёром и манипулятором, и вертел ею, как хотел. Вот когда Изотовна, наконец, почувствовала угрозу благополучию семьи из-за дедовых пьянок, она стала настаивать на тотальном сухом законе в семье. План был составлен по простой формуле: выпивка только по великим праздником, а их, как известно, не так уж и много. Естественно, в планы любящего выпить деда это не входило. Чтобы Андреевича нельзя было заподозрить в реализации хитроумной доктрины противодействия супруге, он сделал сначала вид, что смирился с текущим положением дел. Какое-то время он держался, а потом в дело пошла артиллерия.  Андреевич мрачнел, смурнел, стал ходить, приволакивая ноги, демонстрируя полную потерю сил и дезориентацию в пространстве. Дальше – больше. Дед стал пристанывать, буквально ходить «по стеночке», и плаксиво жаловаться на здоровье. Мол все болит, даже трудно сказать, какой орган больше. И что он даже подозревает у себя наличие страшной неизвестной болезни, развившейся от того, что германцы в 1916 году на фронте их травили газами. Супруга всполошилась:
— Отец, и что же с тобой случилось? Как же так? А если помрешь? Как же я буду без такого хозяина и труженика? Такого я не найду на целом свете! (Тогда я уже соображал, что, как труженик и хозяин к тому времени Иван Андреевич уже сдал позиции, по баллам вытягивая максимум на тройку).
Матрёна Изотовна собрала деду одежду, сумку, выпроводила за калитку, и дала ему напутствие:
— Иди-ка, ты дед, к дохтурам в поликлинику, пусть справятся с твоей болезнью!
Только это Андреичу и надо было. Он, вроде бы, даже пошел в поликлинику, но поликлиника находилась примерно в трёх кварталах от нас. Но, как потом говорила соседка, которая видела на 3 м в землю и на 2 м в небо, в тот день дед в поликлинике не был. Как потом смеялась мама, первой раскусившая уловку деда, он всё же обошел вокруг квартала пару раз для отчёта, а потом вернулся домой.  Выразив на лице состояние крайней озабоченности и тревоги за свою жизнь, он предстал перед взором Матрёны Изотовны.
— Ну что, отец, что говорили дохтура? — вопрошала она.
— Ты знаешь, мать, болезнь моя медицине неизвестная. Врачи долго совещались, не знают, что со мною делать. Нет еще для меня лекарства.
Изотовна, почувствовав недоброе из речей супруга, ещё больше встревожилась:
— И что же теперь будет, чем же тебе лечиться?
На что лукавый супруг с дрожью в голосе произнес:
— Есть один выход, мать. Самый старый дохтур посоветовал лечиться своими средствами.
— И какими же, расскажи, я всё тебе сделаю!
— А обнаковенными. На баллон спирта надо 5 штук зеленых грецких орехов.  Настоять в тёмном месте и пить. Вот только выдержу ли я?
Изотовна уже, паникуя, плакала в голос:
— Да ты уж, отец, постарайся! А сколько же его пить?
— А три раза в день по 100 г.
На следующий же день Изотовна помчалась к своим знакомым, работавшим на винзаводе, и приобрела баллон спирта.  Хотя орехи уже на дереве уже и вошли в стадию зрелости, но кожура на них была ещё тонковата. Орехи, согласно рецепту, настаивали на спирту целую неделю. И Андреевич стал принимать лекарство, по цвету напоминающее коньяк. Делал он это напоказ, морщась, демонстрируя невиданные страдания и полную покорность судьбе. Итак, лечение шло полным ходом. Магическая жидкость из баллона потихоньку убывала, и дед, вроде бы, даже слегка приободрился. Казалось, результат налицо. Но к концу лечения Андреич слегка подзабыл о своих уловках, и заявил жене:
— Ты знаешь мать, что-то мне совсем худо, наверно лекарство неправильное.
— Ну что ты, отец, иди к дохтурам, не откладывай, пусть другое назначают лекарство.
На следующий день дед опять якобы пошел в поликлинику, проведя по прежней же методике променад вокруг квартала, раза три, для важности. Походив какое-то время, он вернулся и доложил Изотовне:
— Знаешь, мать, дохтур говорит, что лекарство не правильное, может даже и навредили мне орехами. Все ж такая болезнь у меня ужасная, видно особая, дохтура прямо руками разводят.
Матрёна Ивановна, и без того находящаяся в состоянии перманентной тревоги за «хворающего» Андреевича, не на шутку всполошилась:
—Да что же делать, отец?!
— Ты знаешь, мать, дохтур мне сказал, что он при мне долго искал в сурьёзной медицинской книге мою болезнь, и, наконец, нашел рецепт лекарства.  Оказывается, нужно пить чистый спирт, тоже три раза в день, а вот дозу надо увеличить, и теперь надо пить по 150 грамм.
Прервав монолог больного супруга, Изотовна с надеждой в голосе спросила:
— И как долго пить?
Андреича уже несло:
— 2 баллона, когда выпью, там посмотрим. А чтобы закрепить лечение, дохтур сказал, что не помешало бы выпить еще 3 литра, и болезнь уйдёт.
Простоватая Изотова была настолько заморочена, что уже готова была этому верить. И вот настали для «болящего» райские времена. Пил он теперь не то, что водку, а чистый спирт. Организм у него был непробиваемый. «Выжрав», по сути, 12 литров спирта, «отравленный газами» ветеран трёх войн, решил закрепить завоёванные позиции, и заявил после очередного «вокругквартального» вояжа, что врачи категорически запретили ему работать. Понятно, что годы брали свое, но старик по-прежнему практически ничем не болел, и все эти манипуляции были просто спектаклем. Да только баба Матрёна издавна в силу своей природной наивности моментами свято верила хитропродуманному своему супругу.  Я сам не раз видел, как Матрёна Изотовна сажала рассаду, копала, поливала и окучивала огород, до седьмого пота, до изнеможения работая сутками.  А дед, перейдя на тренерскую работу, по-простонародному говоря, сачковал по-полной. Во френче, галифе, в начищенных сапогах он мог долго стоять на огороде, давая супруге «ценные» советы. В этом своем прикиде он выглядел, честно говоря, весьма смехотворно, иногда напоминая чучело. Но чучело это доводило бабку иногда чуть ли не до обморока. Соседи, посмеиваясь, быстро раскусили все его уловки. За дедову грозно-смехотворную амуницию, завершённую колоритной папахой, он уже тогда получил кличку «чечен». Она к нему быстро прилипла, так что он с нею и ушёл из жизни. Мама же моя, хоть и была их подругой, но часто говорила:
— И смех, и грех!
Она, по сути, ещё в процессе создания раскусила все дедовы ухищрения. Но мудро помалкивала, не влезая в чужой монастырь со своим уставом. Ведь, как говорится, муж и жена – одна сатана, и в дела семейные вмешиваться не стоит.
Повзрослев и рано начав учиться, а потом и работать, у меня стало гораздо меньше возможностей наблюдать за соседями Сулимиными. И что-то новое я потом мог узнавать от мамы. Расскажу еще об паре анекдотических случаев, героем которых оставался тот же Иван Андреевич.
Один из таких относился к излюбленной медицинской методике дедова цирка. В каком-то году лето было необыкновенно жарким, прямо дышать было нечем. Из-за жары «квасить» Андреич опасался, и жара не располагала, к тому же, к излишнему чревоугодию. И муторно почувствовавший себя после некой внеплановой пьянки, Сулимин решил, что у него желудошная хворь, обусловленная теми же мифическими газами 1916 года. Он при полном параде попёрся к врачу, теперь уже натурально. Потрясая ветеранскими корочками, без очереди ввалился в кабинет, и начал жаловаться на «страшную и ужасную хворь», что заплела все кишки, и напрочь лишила аппетиту. Замученный врач, сам изнывающий от жары, махнул на всё рукой, и только молча страдал от сосущего желудок голода, ведь из-за почтенного ветерана его обеденный перерыв злобным Карлсоном улетел в неведомые дали. Врач жалобно смотрел красноглазыми кроликом на заливающегося соловьём Андреича, в третий раз описывающего симптомы ужасной болести. А когда «страдалец» начал перечислять скудное обеденное меню, врач внезапно встрепенулся, и попросил повторить, не веря своим ушам. Иван Андреевич и рад был стараться:
— Полумысок (большая миска) борща с здоровой ложкой сметаны, десяток яиц, кусмэлок сала, хлиба шматок чималый. Чаю стакана три. И всё. Больше ничего не лезет. Болею, видимо, товарищ дохтур!
У доктора в ходе перечисления списка блюд очки постепенно рефлекторно переползали на лоб, а глаза принимали форму ярко выраженную ближневосточную форму – круглые и навыкате. Сглатывая слюну, он сказал:
— Знаете, больной, а Вы уверены, что у Вас желудок крутит не от переедания? Мне бы это порции на весь день хватило бы! И ещё и на следующий осталось!
Запнувшийся на полуслове, Андреич побагровел, рявкнул что-то маловразумительное и явно угрожающее, и пулей вылетел из кабинета. «Полетел жаловаться!»  – с тоской подумал голодный замученный терапевт, и приготовился к головомойке от главврача. Но от вышестоящего начальства воинственный «захворавший» дед явился присмиревшим, с видимым усилием извинился, и согласился на любое лечение. Видимо, главврач тоже пропустил обед, и дедово меню, приличествующее более Гаргантюа, нежели скромному пациенту, абсолютно противоречило классическим постулатам медицинской диетологии. И, хотя ветеран был человеком уважаемым, но надо же совесть иметь! Воспрянувший духом (есть справедливость на свете, есть!) терапевт выписал Ивану Андреевичу витамины, желудочные порошки, и порекомендовал деду есть больше свежих овощей, и никакого алкоголя. Кто знает, помогло ли ему это лечение, но следующие полторы недели основной темой для обсуждения стало хождение Андреича «по мукам». Он и вдоль, и поперёк муссировал тему злобных чёрствых дохтуров, готовых загнобить героя-кавалериста. Правда, желудком маяться перестал.
Второй случай произошёл чуть позже. У меня тогда только что появилась семья, это был примерно 1972-1973 год. Андреич, будучи с на редкость крепким здоровьем, ничем не болевший отроду, впервые почувствовал, без притворства, как у него что-то там заболело. То ли рука, то ли плечо, то ли бджёла жыганула. Наведя панику, он действительно помчался в поликлинику. Пока он собирался, боль прошла, но он решил, что со здоровьем у него неладно, и, пока не поздно, нужно быстро донести до врачей весь трагизм своего положения. Напомню, что медицина тогда не имела никаких «извращений» типа УЗИ, МРТ, КТ, и никаких иных ухищрений, кроме старого доброго рентгеновского аппарата. В отличие от медицины современной, тогда рассчитывали только на квалификацию врачей, кстати, весьма высокую. Уважение к ветеранам войны тогда было неподдельным. Обследовали Ивана Андреевича несколько дней, со всей тщательностью, пытались отреагировать на все его жалобы. И, естественно, не найдя ничего, никто из медицинских светил так и не понял, что же делать с перепуганным дедом. А, надо сказать, что Андреич умел достать всех, аж до самых печёнок. Наконец, кто-то из врачей смекнул, как успокоить разбушевавшегося пациента, решив пойти по проторенному пути поддерживающей медицины (использовав эффект плацебо), и нашёл выход. Андреевич рассказывал потом моей маме, буквально захлёбываясь от восторга:
— Знаешь, Лена, какое сейчас к нам, ветеренарам войн, уважение! Меня под руки, от регистратуры сестрички вели к дохтурам, провели по всем кабинетам. И анализов кучу наделали, и кардиограмму, и рынген. Очень они беспокоились о моём здоровье, и все шептались между собою, видно так тревожились за меня. Потом меня привели к сурьёзному доктору Винюкову, долго с ним о чём-то говорили. Понятно, больной я не простой. Но меня обнадежило то, что они улыбаются, значит у меня не всё еще так страшно. Дохтур расспрашивал меня, всё смотрел мою лечебную карточку. А потом и говорит мне, что мы назначаем Вам сурьёзное лечение, и выписываем особое лекарство. Оно дорогое, но Вам выдадут его бесплатно. Рецерт у меня там взяли, смотрят на меня, улыбаются, значит рады мне, и уважают. Даже заведующая подошла, тоже смотрела рецерт. Думаю, доктора назначили мне очень сурьёзное лекарство, не пожалели для ветеренара ничего.
Дома дед всё в подробностях пересказал супруге, и не один раз. А та, выслушав, резюмировала:
— Видишь, отец, какое к себе внимание! А ты не хотел лечиться!
Внимание медиков так приятно щекотало душу ветерана, что он буквально на каждом шагу воскуривал им фимиам, короче, хвалил не переставая. Естественно, что он тщательно выполнял врачебные предписания. Курс лечения уже подходил к концу, когда к старикам в гости приехала старшая дочь Матрёны Изотовны, Мария, по профессии как раз ветеринарный врач. Естественно, Иван Андреевич стал ей рассказывать о своем исцелении, и об особом к нему отношении медицинского персонала всей каневской поликлиники. При этом он трижды подчеркнул, что для лечения его особы, как участника трёх войн, не пожалели особо ценное и дефицитное лекарство. И эффект налицо, он чувствует себя как никогда хорошо, и ничего у него не болит. Мария попросила показать ей то самое чудодейственное лекарство. А прочитав, начала хохотать, и долго не могла остановиться. Андреич, обиженный до глубины души, надулся. Видя, что отчим оскорблён в лучших чувствах, она решила немного смягчить ситуацию:
— Отец, этим лекарством лечат только женщин в возрасте, в особый период.
Андреевич не поверил, и, естественно, заявил Марии:
— Машенька, ты хоть и дохтур, а всё равно зверячий, и людских болезнях не мерекуешь. Болезнь, от которой меня вылечили, особая, и дохтурам она известна, они людей лечат, а ты животных.  Вот когда мне чуть руку не откусил кот с ядовитыми зубами, дохтура  меня насилу вылечили. Я тогда столько мук принял, а ну – 40 уколов жыгонули!  Жаль, что тебя тогда там не было, ты с котом тем непременно бы разобралась, это же по твоей части.
Мария не стала усугублять ситуацию, но всё рассказала матери и моей маме, в отсутствие Ивана Андреевича. Будучи человеком образованным, с немалым жизненным опытом, и профессионалом в своем деле, она объяснила. То, что у Ивана Андреевича заболел плечевой сустав, дело житейское, он ведь уже в возрасте. У него крепкий здоровый организм, и, по-видимому, врачи ничего не нашли.  Но он же ходит и ходит, зудит и зудит! И у кого-то из врачей просто не выдержали нервы. как тут быть? Деду дали плацебо, а они улыбались только потому, между собою договорились бесплатно выписать ему лекарство, которое мало кто покупает. Иван Андреевич был в таком возрасте, что женский препарат при менопаузе для его организма – что слону дробина. А учитывая количество, (и качество!) потребляемого спиртного – так там любые бактерии и микробы на подлёте дохнут! Заодно и аптеку выручили. И, истинная правда, этот препарат дорогой, – им лечатся женщины, это лекарство, назначаемое при климаксе. Там небольшая доза гормонов, и успокоительное, что деду в любом случае не помешает. И железному организму деда оно нанести никакого вреда ну просто не могло. А Иван Андреевич накрепко внушил себе что это лекарство особое, прямо-таки панацея от всех болезней.  Вот пусть и верит. Будет здоровее.
А, вообще-то, Иван Андреевич, при большом его самомнении,  всё же иногда попадал впросак. Одно время у них на квартире жила супружеская пара. Маме Изотовна по секрету сказала, что их квартирант сидел, и срок у него был немалый. Но это было ещё не самое главное достоинство того квартиранта. Он был хуудооожник, как с придыханием поведала Изотовна, (причём от слова «худо»). Помните фильм «Операция «Ы» …? Этот фильм и ныне нельзя смотреть без смеха! Перед глазами предстаёт Зареченский рынок, где два персонажа, в исполнении Георгия Вицина и Юрия Никулина, торговали? Один торговал картинами, которые «рекомендованы к употреблению даже в детских учреждениях», а второй – леденцами в виде петушков на палочке. Так вот, квартирант Сулиминых рисовал масляными красками картины в манере прикроватных настенных ковриков. Откровенно говоря, это была низкопробная мазня, малёванная по принципу «для нашего колхоза и так сойдёт». Зато Иван Андреевич чуть ли не на каждом углу рассказывал, какой талантливый художник снимает у него квартиру. Кто-то, купившись на рекламу и дедовы панегирики, как и моя мама, решил заказать свой портрет маслом. Мама заказала еще и прикроватный коврик-картину. Даже я, неискушённый в живописи, когда мама принесла эту, с позволения сказать, картину, домой, не смог разгадать глубокий замысел талантливого художника. Масло, судя по оттенку, было машинное, а на полянке, покрытой ядовитой (как сейчас говорят, кислотной) травой, пасся олень, вдалеке были деревья. Ну как, олень … По первому взгляду, сия тварь напоминала противоестественный результат преступного брака антилопы гну с бегемотом. А понятие о перспективе у жутописца было примерно таким, как у пещерного человека о самолёте. Главное, что этот рисунок был плоским, лишенным полутонов. Очевидно, в дополнение ко всему, живописец не имел понятия о изображении предметов в разных проекциях. Дети в детсаду и то лучше рисуют. Кроме того, судя по всему, уроки черчения в школе пролетели мимо «мазилки», а учебник он скурил. С маминым портретом, выполненным маслом (тем же, машинным), вообще случился офигенный конфуз. С оригиналом у изображения сходства вообще не наблюдалось, хотя живописец, судя по всему, мастрячил портрет по клеточкам. Подтверждением тому явилось фото мамы, разделенное на клетки. И вообще, лицезрение этой «парсуны» вызывало рефлекторное желание безостановочно креститься. Часа два. Или три. От греха подальше. Хотя, когда «мэтр» вручал заказчице портрет, Андреевич стал на защиту этого ваятеля «недовинченного».
— Алексеевна, на портрете истинно ты, не сумлевайся. Ты здесь молодая и красивая.
Мама приняла патрэт, с ужасом подумав, что, если это – молодая и красивая, то что мог бы намалювать этот модернист, буде пожелав нарисовать её в возрасте лет этак за 70? На всякий случай опять перекрестилась. Но деньги-то были заплачены, и, по укоренившейся сельской привычке, купленное «пристрелить не поднялась рука», как поётся в песне. Подальше от чужих глаз запрятала патрэт глубоко в сундук, понадеявшись на мышей. Те, видно, модернизмом тоже не прониклись, и жрать подобное  побоялись. Перепрятывала мама мазню раза три.  До наших дней шедевр искусства художника-самородка не дожил. Думаю, мама всё же набралась мужества снова взять это в руки, и спалила художество от греха подальше.
Сославшись на героев кинокомедии Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» в предыдущем эпизоде, хочу рассказать о другом комичном случае. Когда эта кинокомедия вышла на экраны в начале 60-х годов, она наделала много шума, была необычной и чрезвычайно смешной. В то время я работал киномехаником тогда еще широкоэкранного кинотеатра «Космос». С этим именем он дошел и до наших дней. В Каневском районе право первой демонстрации кинокомедии было предоставлено именно «Космосу». На второй день в мою смену я пригласил маму на просмотр фильма, а она взяла и позвала с собой Ивана Андреевича и Матрену Изотовну. В парадной одежде мои гости подошли к кинотеатру, и я лично провел их в зал, усадив на почётные гостевые места, и пожелал им хорошего просмотра. Мама тайно гордилась мною, ибо я получил очень престижную по тем временам работу. Я не просто крутыв кыно, а работал в крупном, по сельским меркам, кинотеатре, и ещё демонстрировал фильмы, которые им очень нравились.
Уже вечером, придя с работы, я спросил маму, как им понравился  фильм. Мама говорила, что с Изотовной они насмеялись от души. А вот Андреевич …  Как только на экране появилась сцена, когда во дворе милиции выстроили «алкоголиков и тунеядцев», и капитан милиции стал распределять их на работы, Андреевич начал ерзать в кресле и тихо возмущаться, недовольно гундеть, а потом вообще встал, злобно заматерился, и пошёл прочь из зала. На вполне резонный вопрос контролёра о том, что произошло, он нервно послал её по известному адресу, и в диалектически немотивированных выражениях пояснил, где он видел оцэ чортовэ кыно. Потом он комментировал соседям, что это было омерзительное кино, он и в жизни ещё не видел, чтобы так глумились над достойными людьми. И потом, в дальнейшем, все мои предложения сходить в кино ещё, Андреевич отвергал, говоря, что его ноги не будет в этом коровнике, которой по недоумию зовут кинотеатром.

Шло время, старики старели. Мама с Изотовной еще не раз были в «Космосе». Естественно, это было тогда, я им подсказывал, когда и какие хорошие фильмы демонстрировали в кинотеатре. Андреевич же с возрастом становился все конфликтнее. На нашем краю небольшой домик построил молодой еще мужчина его звали Александром, и поселился там с семьей. Он работал водителем на почте. Он подружился со многими соседями, в том числе и Сулимиными. Он был, как говорится, парень с юмором, и мы с ним сошлись на этой почве. А Андреевич однажды справил себе новые хромовые сапоги, и пошил брюки-галифе из тонкого, английского сукна. Ввиду почтенных лет Андреевич уже ничего не делал дома, делегировал свои обязанности супруге. В этот день, он, вырядившись в обновку, вызвездился у себя на калитке, желая вызвать интерес у проходящих своей мундиром и бравым видом. Поскольку множества дефилирующих мимо соседей не наблюдалось, Андреевич привлек внимание проходившего мимо Сашки. Тот был озабочен чем-то, торопился. Дед и так поворачивался перед парнем, и этак, выставляя ногу в новом блестящим сапоге. Сулимину хотелось, чтобы Александр сам заметил его обновы. А тот что- то не замечал. Тогда Андреевич не выдержал, и спросил:
— Сашка, ну галихве как!?
На что шутник, не подумав, брякнул:
— Андреич, ты что пошил это из белогвардейской шинели?
Андреевич с разинутым ртом минуты две просто блымал глазами. А потом разверзлись небеса. Андреевич покрыл шутника отборным матом. Сначала он в алфавитном порядке перечестил всех апологетов белого движения, от Деникина до Юденича, причём каждому было определено отдельное место в аду, с упоминанием анатомических адресов. Потом всю эту шушеру поганую разгневанный Иван Андреевич гипотетически нанизал на небесную ось, и с размаху воткнул в кипящие глубины океана. А когда закончил с белогвардейцами, пришло время Сашки. Ему от возмущённого участника трёх войн досталось куда больше. Проклятий весьма специфического толка на оскорбившего его парня Андреевич навешал, начиная от праотца Адама, и вплоть до прапрапраправнуков «вонючего белогвардейского прихвостня» Сашки, буде они у него появятся. Для шутника почтенный ветеран не пожалел самых колоритных выражений из всего словаря тюркских наречий и проклятий. Выхлоп от матюков Андреевича стоял такой, что Сашке пришлось убегать буквально на ощупь, уворачиваясь от колких пожеланий, коими Иван Андреевич, как Зевс-громовержец, буквально изрешетил «языкатого придурка». И, войдя в раж, Андреич продолжал орать ему вслед такое, от чего красный, как варёный рак, Сашка вполне мог догнать гепарда. Под конец обиженный до глубины души ветеран разошёлся настолько, что вся улица слышала мат, даже находясь в своих домах. Я видел из окна, как Сашка, презрев законы физики, со скоростью света пролетел мимо. А Сулимин ещё долго бухтел, желая и оскорбителю, и предмету оскорбления слиться в совершенно чудовищные гибриды, причём в кучу смешивались и несчастная шинель со штанами, и «клятые беляки», и «паскудный дурной трепач» Сашка.
После этого Иван Андреевич напрочь вычеркнул болтуна из своей жизни. Их вражда продолжалась несколько лет. Андреевич не простил Сашке его неудачную шутку, и даже спустя годы буквально смотрел сквозь неудачливого шутника, несмотря на все попытки Александра помириться с ветераном. Обиженный Иван Андреевич обходил того по другой стороне улицы, делая вид, что Сашку он вообще не замечает на этой земле.  Даже когда Александр уезжал с семьёй в другой город, продав дом, примирения у них не случилось, никогда. Оскорблён Сулимин был чудовищно.
Шло время работы, забота о семье, общественная работа и учеба не оставляли мне времени для наблюдения за соседями. Когда старики обращались ко мне за помощью по поводу ремонта газобаллонной плиты, или сломанного радиоприемника, я не отказывал. Я видел, как старики уже сдают, поскольку возраст уже брал свое. Сейчас я и сам подхожу к этому возрасту, в котором тогда пребывали наши соседи. Первой из жизни в 80-х годах ушла Матрёна Изотовна. Я как раз был на учебе в Краснодаре, и на похоронах не был, а мама провожала её в последний путь. Андреич, оставшись сам, пустился во все тяжкие. Его дом стал открыт для всех пьющих. Тогда это называлось блатхата. У Андреевича был хорошая пенсия, а эта социальная прослойка, алкоголики, обладали исключительными чутьем на дармовщину. После попоек в дом часто стала наведываться милиция. Через время оказалось, что у деда есть ружье, и он не то кому-то угрожал, не то даже стрелял. Ивана Андреевича даже задержали, но потом отпустили. Попойки продолжались, на радость окрестным собакам, дерущим глотку по поводу и без, и на проклятие всем соседям, мечтающим, как минимум, закодировать деда. Катавасии  конца и края не было, а иногда особо наглые дедовы визитёры проводили негласные ночные ревизии соседних подворий, что шарма деду не добавляло. Через короткое время хата приобрела неприглядный вид, да и сам облик Ивана Андреевича уже не располагал к тому, чтобы выглядеть презентабельно. Казалось, что некогда бравый ветеран скатывается окончательно в пропасть. Но случилось так, что старика подобрала женщина, на четверть века моложе него. Она забрала деда к себе, оставив хату, и та ещё долго стояла пустой. В начале 90-х годов хату купили другие люди. У них этот ветшавший постепенно домишко тоже кто-то купил. Одним словом, хата пошла по рукам, пока наконец, не была перекуплена одной пожилой парой, которые её слегка подремонтировали.
Иван Андреевич, по слухам, умер, когда ему было 96 лет. Это было поколение долгожителей.
От автора. Окончена эта маленькая повесть о простых людях, супружеской паре, моих родных соседях, если так можно выразиться. У каждого из них была своя сложная и трудная судьба. Она, несомненно, оставила отпечаток в их жизни. Сулимины были уже немолоды, поселившись рядом с нами, и я знаком был с ними около 30 лет, но помню всё, как вчера. И вспоминаю дедовы чудачества и бабкину наивность по-доброму, с ностальгией.  Я никоим образом не пытался создать сусальный образ ветерана трёх войн Ивана Андреевича Сулимина, хотя и был такой соблазн. Ибо мои братья по перу, журналисты, и писатели, этим частенько злоупотребляют. Старики Иван Андреевич и Матрёна Изотовна были простыми людьми, которых было тогда пруд пруди. В чём-то простые, в чём-то сложные, в чём-то противоречивые, но они не ожесточились от ударов судьбы. Работали они, не щадя себя. У Матрёны Изотовны огород был – просто загляденье, а Иван Андреевич, как виртуоз сапожного дела, оставил о себе добрую память. И хотя старожилов, знавших супругов Сулиминых, практически уже никого не осталось, но эти люди, по моему глубокому убеждению, должны остаться в памяти потомков. А чудачества… Дедовы запои не были злом в привычном смысле этого слова. Он не вредил соседям, не втягивал в пучину алкоголизма никого, тем паче молодежь. Его хвастливость и импульсивный характер были опасны прежде всего для него самого, но, как говорят в народе, бог хранит детей и пьяниц. Андреич был баламут, но человек добрый, по-народному честный.
У Сулиминых были такие прочные моральные стержни, что не позволяли им быть меркантильными стяжателями, завистниками, просто злыми людьми.  Они бескорыстно помогали моей семье. Мама без мужа воспитала нас двоих, дав нам образование и путёвку в жизнь. Она воспитывала нас своим примером, прививая простые человеческие ценности. Мама ухаживала долгие годы за парализованной свекровью, тащила при этом детей на себе. Уходя в другую семью, муж её, наш с сестрой отец, стряхнул прежнюю жизнь с рук своих, оставил жену, мать и детей. Но рядом всегда были люди, помогающие и поддерживающие – делом, словом, поступком, делившиеся куском хлеба. Я очень благодарен Матрене Изотовне и Ивану Андреевичу, которых я по-своему любил, был благодарен за заботу обо мне, за подарки на праздники, и не только. В основном я любил их за их простоту, сердечность, даже наивность. Я буду вечно благодарен им потому, что в трудные 50-е годы эти старики смело подставляли плечо моей маме, делились всем что у них было. Помню их образы, канувшие в Лету, и признателен им за все то доброе и вечное, что они сделали для нашей семьи.
В моем повествовании прослеживается некоторая юморная составляющая. Конечно, над чем-то можно и посмеяться. Но видит бог, я и в мыслях не хотел унизить или оскорбить Ивана Андреевича. Он был в чём-то чудаковатым, в чём-то наивным, в чём-то хитрым и изворотливым. Таким его сделала жизнь. Говорят, что на астральном уровне существует духовная связь с теми, кого нет с нами, с родными, близкими, друзьями и знакомыми. Когда мы вспоминаем их по-доброму, их души в загробном мире радуются и сопереживают вместе с нами. И, чем чаще мы о них вспоминаем, тем легче им там, за гранью существования.  Ветры и бури времён давно замели следы Матрёны Изотовны и Ивана Андреевича. Не знаю, есть ли в живых те, кто может вспомнить об этих двух стариках. Давайте мы ещё раз помянем их. Надеюсь, что господь давно определил их в свои пенаты за всё то доброе, что они сделали для других. Вечная им память, и вечный покой.

Рассказ публикуется с личного разрешения автора. Семейные фото представлены лично автором, а остальные взяты из свободного доступа в сети Интернет.