Чёрное лето 1941, страшный день 22 июня…

на фото коллаж к 22 июня 1941 года

Скорбная дата выпала на 22 июня 2026 года – ровно 85 лет назад началась Великая Отечественная война. Никогда это день не будет забыт, да и забывать его грех. Особенно в свете событий последних лет, когда стало ясно, что ничто не забыто и там, откуда на просторы нашей Родины приползла коричневая чума. Снова из безвременья грозит костлявой загребущей лапой бесноватый фюрер, а бывшие истинные арийцы снова гладят мундиры рейха, спешно прилаживая нашивки со свастикой и лозунгом «Gott mit uns». Не дают носителям чистой крови покоя русские просторы, да и ресурсы тоже.

на фото – полк солдат, идущих на войну летом 1941 года

Но память наша ещё жива – ведь многие ветераны, хоть и разменяли свой 100-летний юбилей, но помнят и военные пожарища, и бои, и однополчан. Да и у детей войны память цепкая. А те герои сражений, которых уже нет среди нас, оставили воспоминания и рассказы. И стихи, которые часто бывают ярче, проникновеннее и сильнее берут за душу.
Литераторы нашей родной станицы тоже внесли свой вклад в память Великой Отечественной войны, в прозаических и поэтических строках передав всю боль, скорбь и одновременно величие «роковых-сороковых».
Прочтите эти строки, вспомните добрым словом тех, кто завоевал Победу и саму возможность будущим поколениям ходить по этой земле, возможность жить. И помните всегда лозунг дедов и прадедов, давший им силы победить:«Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами!»

Санинструктор Зиночка

на фото девушка-санинструктор времён Великой Отечественной войны

Санинструктор стрелково­го батальона Зиночка Донец никак не могла уснуть, хотя по уставу шёл уже второй час отдыха. Плотно закрыв глаза, она начала считать: …22, 23, 24, 25… — не помогало. Тог­да Зиночка вспомнила, что надо неотрывно смотреть на какой-то предмет и повторять его название. У буржуйки сто­яли её сапоги. Они были на два размера больше, поэто­му она не любила их. И по­том-эти портянки… Девушка поискала что-нибудь другое. Другим мог быть висевший на стене маскхалат. «Маскхалат, маскхалат», — начала Зиночка. Оказалось, что это непросто, вместо «маскхалат» получа­лось «максхалат» и ещё как-то не так. Зиночка любила делать всё правильно, и эта неточ­ность в произношении раздра­жала её. Она перевела взгляд на сапоги. «Сапоги, са – по – ги, са – по…» — надо же, какое певучее название у этих противных сапог: «са – по – ги…».
Сон обволакивал медленно и настойчиво. Сапоги, не сходя с места, куда-то поехали, по­ехали и исчезли совсем.
Теперь тихо звучала музыка. Зиночка старалась понять, от­куда, из какой жизни эти зву­ки, и не могла. В ней нараста­ло какое-то волнительное чув­ство, хотелось раствориться в этой музыке, взметнуть рука­ми, запрокинуть голову и кру­житься, кружиться!
Да это же вальс, тот са­мый вальс! Звуки станови­лись громче, громче, звали в какой-то лёгкий, прекрас­ный полёт.
Но нет, нельзя поддавать­ся этому искушению. Зиноч­ка сделала усилие, чтобы опять увидеть сапоги. Но те­перь вместо них у остывшей буржуйки стояла на изящном каблучке белая туфелька. Её, 36-го размера туфелька!
«Зачем она здесь? — удиви­лась Зиночка. —  Совсем не по уставу».
Но мысль об уставе обо­рвалась тут же, потому что по­явился Вадик из 10 «В». Был он какой-то красивый и тор­жественный. Уронив голову на грудь и опустив глаза, сто­ял перед Зиночкой. Это было приглашение к танцу. Зиноч­ка, лёгкая, как бегущая по вол­нам, закружилась в вальсе. Ва­дик не стеснял её движений, и она летела и летела в про­странство, полное чарующей музыки. И можно было бы быть совсем счастливой, если бы не какое-то маленькое беспокойство, которое кружилось вместе с ней, и невозможно было от него освободиться…
«Ах, да, туфелька ведь одна! Как это я сразу не сообрази­ла?! Надо найти вторую. Это очень важно. Очень!»
Маленькое беспокойство росло, как снежный ком. По­том пропало, будто и не было. Стало светло и радостно, как в детстве.
Счастье, увиденное во сне, представлялось Зиночке, как немыслимый грех. Какие тан­цы?! Какая музыка?! Война ведь. Хорошо, что никто обо всём этом не знает. А то какой же она солдат?
Зиночка встала, вышла на порог землянки. С востока тя­нул лёгкий ветерок, нёс запахи талого снега. «У нас на переле­ске уж, наверное, подснежни­ков видимо-невидимо», — по­думала Зиночка и опять как-то совестно стало ей.
С минуты на минуту бой начнётся. В землянке уже двигались бойцы, кто-то над­рывно кашлял. Сейчас ей нуж­но всех их увидеть живыми, здоровыми. Надо успеть ска­зать им слова, нужные и неж­ные. Зиночка знала цену этих слов…
Бой был коротким и жесто­ким. Наступила тишина. В лож­бинке, опираясь на ящик из-под патронов, сидел моло­денький солдат. Он как-то со­всем по-птичьи вертел шеей и всё повторял: «Сестра, се­стричка! Сестра, сестричка!»
—Потерпи, браток, — сказал ему другой солдат. — Нет на­шей сестрички. Убита у само­го края окопа. А раненого, по­нимаешь, успела в окоп стол­кнуть. Ничего, живой.
И оба виновато замолча­ли. Слышно было, как, подта­ивая и оседая, легонько шур­шит последний снег апреля 1945 года…
Любовь Святная

на фотографии выпускники одной из московских школ в 1941 году

22 июня…
Сколько их было, мальчишек, девчонок,
Двадцать второго… в году сорок первом,
 Прямо из школьных штанишек-юбчонок –
С бала на фронт вот таким, брат, манером!

Вечером шла к ним заря молодая
Пообещать исполнение судеб.
Свечи зажгла не старуха седая —
Утра заря, только видели люди б…

Бились мечты этим утром воскресным,
Будто безумные чайки о скалы,
Вились бинты перламутром гротескным –
И перламутра уже не хватало.

Как же случилось… за что им досталось
Неисправимое лето лихое?
Время сгустилось, и переметалось,
 И узаконило вето покоя.

Двадцать второе… тем самым июнем
Ныне грозится завихриться снова…
И о покое усатым и юным
Уж не мечтать, помяни моё слово.
Валентина Вервекина

на фотографии пожилая женщина у окна

 Братьям Нестеренко
Жили на хуторе бабка и дед,
Было им вместе сто сорок лет.
Радость и горе — всё пополам,
В праздники свечки ставили в храм.

Согнуты плечи бременем лет,
Силы былой молодецкой уж нет.
Бабка ворчала порою: «Старик,
Ты – прямо барин, работать отвык.

Вон завалился у дома забор –
Курам соседским на грядках-простор.
Дверь на крылечке никак не закрыть,
Крышу худую пора починить.

Выйди на улицу, столько же дел!»
Молча старик на старуху смотрел.
Вот пошумит по привычке она,
Сядет на лавку, раздумий полна.

Слёзы закапают, вскинется взгляд
В угол, на фото, что в рамке висят.
Там, словно лики святых, три сынка,
Их в сорок первом забрала война.

С разницей в год похоронки пришли…
Два старика в целом мире одни.
Крик материнский взлетел в вышину,
Болью своей разорвав тишину.

Не было слов, чтобы муки унять,
Нет таких слов, их нельзя отыскать.
С фронта отец лишь вернулся назад-
Белый, как снег, русский воин-солдат.

Долго стоял он, обнявшись с женой.
Как сиротинка, был дом их пустой.
Так доживают на пару свой век.
В окна стучатся то ветер, то снег.

Только никто из сынов не придёт.
Ум понимает, а сердце всё ждёт…
 Александр Бобков

на фотографии коллаж с с атрибутами Великой Отечественной войны, призывающий не забывать о войне

 
Не забыть вовек
Посвящение Ложкину Н. А.

Не забыть вовек «деда Кияна»,
В степи выгонявшего стада,
И про то, как бились с нами рьяно
В плавнях и лопух, и лебеда.

Не забыть воронку за станицей,
И окоп, и древние холмы.
Нынче всё засеяно пшеницей,
Но всё это крепко помним мы.

Детские военные забавы
Всё же не сумели заслонить
Той родительской военной славы,
Давшей нам возможность в мире жить.

И сейчас отцам и нашим дедам
Поклониться мы с тобой должны,
Так как их великая победа
Выше всякой меры и цены.

Мы с тобой не знались четверть века,
А что было в детстве —  не забыть,
Оттого роднее человека
У меня, чем ты, не может быть;

Потому что ты хранишь поныне
То, что ожило в душе моей,
И теперь, пожалуй, не остынет
В круговерти быстротечных дней.
Валерий Менандр-Бирюк

на фото пожилая женщина, смотрящая в окно на восход солнца

Мамины пирожки
Пирожки с картошкой часто вспоминаю,
Ничего вкуснее с детства я не знаю.
Пирожки с картошкой от огня румяны,
Не печёт никто таких, кроме моей мамы.

Испеки, родимая, ну ещё хоть раз
Пирожки с картошкой, что пекла для нас.
Пирожки с картошкой вижу, как во сне.
Третий год отец наш где-то на войне…

И сегодня, мамочка, через много лет
Испеки кубанский золотистый хлеб,
Чтоб вернулись годы, что прошли в тоске,
Сели б лебедями на Челбас-реке.

Чтобы снова верили, как тогда, давно –
Постучит отец наш на заре в окно…
Плещет речка тихая, на воде круги,
 На столе с картошкою стынут пироги.
Александр Мартынов

на фотографии человек на лодке посреди реки ранним утром

Картины лета
Мне каждый год картины лета
Как будто пишутся внове:
Его закаты и рассветы
И солнце в жаркой синеве.

От края неба и до края
Лазурь небесная чиста
И за собою увлекают
Её простор и высота.

И только там, на окаёме,
Едва заметны и легки,
Лежат два облака в истоме,
Как кисти лёгкие мазки…

Когда придёт пора седая,
Укрывши небо в облака,
Я, это лето вспоминая,
Взгрустну, наверное, слегка.
Владимир Полторжицкий

Источник:
Каневские зори. — 2026. — 18 июня — С. 8. — Текст: непосредственный.