Мой старый дом – эпох свидетель (продолжение)

Опубликовано 2 июня, 2026 | Автор: Елена Зубарь

на фото – родители автора повести, Лемиш Елена Алексеевна и Лемиш Фёдор Никитич

Думаю, что ему было трудно сделать выбор. Но воспоминания об одном моменте остались у меня на всю жизнь. Мне было уже четыре года, когда отец приехал к нам на мотоцикле. О чём-то они говорили с бабушкой, а потом когда папа уезжал, решил меня прокатить на мотоцикле, и посадил впереди себя на бензобак. Я был наверху счастья, потому что сильно любил папу. Проехал он со мной квартал по ул. Почтовой, а потом ссадил меня, и велел бежать домой. Я не мог понять, что миг счастья закончился, и поэтому бежал за мотоциклом и кричал. Обессиленный, я упал, и, как говорили подобравшие меня на улице мамины знакомые, был без чувств. Меня принесли домой. Когда отец ушел из семьи окончательно, встал вопрос, о том, как быть с бабушкой, ей уже 77 лет. Отец отказался ее брать с собой. Моя тетка, сестра отца Мария Никитична, сказала, что она сама живет у сына. Моя мама, стойкий и гуманный человек, философски рассудила:
– Оставайтесь в своем доме, я вам никто, невестка, но здесь ваши внуки и вы их бабушка.
Мама звала свекровь на «вы».
Так и стали жить все вместе в старом доме. Я не все помню из того времени, но не помню, чтобы мы голодали. Жизнь к тому времени наладилось. Почему-то в памяти отложился 1953 год. Зима, страшные, за -30°С, морозы. Даже в колодце на глубине 5-6 м от земли замерзла вода, у петуха отмёрз гребень и сережки. У коровы подмерзли уши. Помню, как из уст в уста передавалась печальная новость: умер Иосиф Виссарионович Сталин.

на картинке мальчик, пытающийся забить гвоздь в доску

Помню, как взрослые плакали, как в день похорон на лубзаводе гудел на всю станицу гудок, слышно было и у нас, как гудели все паровозы. К тёте Паше, было ей тогда лет 26-27 приехала из ФЗУ сестра Алла. Услышав весть о смерти вождя, она вообще упала в обморок. Ещё в марте стояли огромные сугробы, и растаяли они чуть ли не в мае. В нашем доме было очень холодно. То, чем мы топили – бодылья подсолнухов, хворост, солома, не согревала дом. У мамы, любительницы цветов, в доме померзли огромные фикусы. У меня на ручонке, под детскими часиками, завелись вши. Тогда эти паразиты были делом обычным. У женщин они гнездились волосах, помню, их вычесывали гребнями. А что за быт тогда был? Вода колодезная, мыло в ней не мылится. Артезианская вода – на вес золота. Какие там ванные и горячая вода! Мылись в корытах, и полубочках-шаплыках. В баню в банные дни – не протолкнешься. Колхозы строили бани для своих колхозников.
К труду меня приучали рано, да и сам я подавал в раннем детстве признаки, что буду мастеровым. Помню, когда мне было 4 года, мне подарила бабушка-соседка, дед которой плотничал, какую-то коробку с разномастными гвоздями. А ещё помню, что кто-то подарил мне небольшой молоточек. Не знаю, где была бабушка, но, когда она пришла, я все гвозди вбил в доску ступенек. Часть из них погнулась, и доска стала похожей на ежика.
Особенно заметным в памяти остался 1953 год. Крестный отец подарил мне коньки, как их звали «снегурки», и на них можно было кататься по утрамбованному снегу. То-то было радости! И, как я понял уже повзрослев, тогда очень болели дети. Коклюш, скарлатина, корь, краснуха, оспа. Детский сад был тогда не для меня, да и был он один на всю станицу. Поэтому медики со своими прививками шли к детям. Так сказать, по месту жительства. Медсестра приходила к нам, причем не раз. Что странно, уколов я не боялся, а при очередном посещении попросил шприц. И она мне его принесла, детский, с тупой иголкой, а еще пипетку, бинт, и ещё что-то, я уже не помню. Не знаю, как ее звали, но это была добрейшая женщина, имевшая подход к любым, даже самым капризным детям. А я тогда играл в доктора. Перевязывал лапки кошкам, поранившей лапу курице. Взрослые говорили: «Вин будэ врачем». Все потом прошло, но животных я люблю, до сих пор не могу увидеть, как режут свиней, и ненавижу охоту.
Труд, любовь к труду, было делом естественным. Мы, дети, видели, как работают наши родители, как им трудно. Мне уже в 5 лет давали задание: перелузать и разложить для сушки на доске, фанере жердёлы. Дело очень нудное и утомительное. У соседки тети паша жили квартиранты – Владимир Федорович и Мария Федоровна, у них не было детей, и было им где-то по 32 года. Через огород я бегал к ним, и прознал, что их собака Найда ела жердёлы. Помню, что я приволок в ведре жердёлы, и обратился к дяде Володе, тот работал шофером, приехал на обед на грузовике:
– Отдайте Найде жердёлы, пусть она их все поест, мне они уже надоели!
Помню, как смеялись соседи. Тетя Маруся была всегда дома, я бывал у них, очень к ним привязался. Мама рано уезжала, и поздно приезжала с работы, а я все с бабушкой, у которой забот выше крыши. Потом уже повзрослев, я узнал, что они тоже очень ко мне привязались, и даже просили маму отдать меня им на воспитание. Но какая мать отдаст своего ребёнка чужим людям, да ещё и сына, свою надежду и опору? Но дружба между нашими семьями сохранилась на всю жизнь. У дяди Володи и тёти Маруси жизнь оказалась нелёгкой, и она описана мною в опубликованном рассказе «Сын».
Помню, что осенью 1953 года мы с бабушкой копали огород при лунном свете, у меня была небольшая лопатка, я старался подражать бабушке, и даже когда устал, я не подавал вида. У бабушки к этому времени было уже плохое зрение, и я уже лет в 6 был «её глазами». Полагаю, что уход отца из семьи вызвал у нее психологическую травму, м это не могло не сказаться на ее здоровье.
И еще. В веранде нашего дома обосновался пункт приема молока, заведовала им женщина, пожалуй, одних лет с моей мамой. Все ее звали ее Ёсыповна или Иосифовна, имя ее не помню, фамилия ее была Волик. У нее был сын Митя, – мой ровесник. Она очень дружила с моей мамой. Тогда каждая колхозная семья, имевшая корову, должна была сдать «на госпоставку» определённое количество молока. За это платили деньги, а еще сдатчикам молока высокой жирности выдавали 1 раз в месяц брикет масла, кг на 5. Помню, что не раз нам, помимо масла, давали еще головку сыра смею утверждать, что вкуснее чем тогда, масла и сыра я никогда лучше не пробовал. К нам на сдачу приносили молоко как утренней, так и вечерней дойки. Всё было строго. Иосифовна была одновременно и лаборантом. Молоко низкого качества она могла и не принять. Молоко сливали в фляги, и за ними на телеге приезжала женщина-возница, и отвозила молоко на Стародеревянковский маслосырзавод. Почему я это знаю, да потому что еще пятилетнего тогда, она меня пригласила прокатиться до завода. Дорога мне показалась длинная и утомительной, а тут еще лошадь, отбиваясь от мух, иногда хлестала меня по лицу длинным хвостом.
Запомнился 1953 г. длинными холодными вечерами. Горит печка, но мало даёт тепла, на припечке стоит керосиновая лампа, и моя сестра Зоя, которой уже было 15 лет, вслух читает книги. Мама была неграмотной, революция и гражданская война не дали ей даже окончить 1 класс. Но сестре она привила любовь к чтению, а потом и мне. Зоя читала маме, бабушке и мне книги Дюма, Квитки-Основьяненко, Шолохова, еще стихи Пушкина, Лермонтова, Суркова, Симонова. Отсюда и любовь у меня не только к прозе, но и к стихам. Из уст сестры я впервые услышал «Графа Монте-Кристо» Дюма. Получив навыки сначала слушать, а потом и читать, я уже во 2 классе одолел книгу Островского «Как закалялась сталь». Вот те зимние вечера мы запомнили на всю жизнь. Ведь мы еще обсуждали прочитанное. Гудит пламя в печке, на плите жареные подсолнечные семечки, тыквенные семена, либо семена конопли. Их называли симня. Ели мы их вместе с оболочкой. Тогда о наркомании никто даже и понятия никто не имел. И поедание этих семян было делом обычным.
В апреле 1954 года мне исполнилось 7 лет, и наученный сестрой Зоей, я уже читал по складам, мог даже написать несколько слов печатными буквами, а еще и левой рукой. В этом году я должен был пойти в школу. Совсем плохо стала видеть бабушка. Но до церкви мы с ней дошли, и мое первое впечатление о храме осталось на всю жизнь. Помню непритязательные вид убранства церкви, и очень много нищих. Они стояли на паперти. В храме я при поддержке бабушки причастился, и помню причастие – вино с просфорой. Когда я пошел в школу, бабушка меня в церковь больше не водила.
Попутно вспомнил, в 1952 году мне было 5 лет. По-моему, июль, разразилась страшная гроза, и мы были с бабушкой вдвоем. Внезапно потемнело, небо покрылось сполохами ярких молний, чередующихся с мощными ударами грома. Мы с бабушкой стоим на коленях перед иконами, где святой угол в зале дома. Вдруг страшный удар. Кажется, молния ударила в нас, даже дом затрясся. Мы попадали от страха на пол, и боялись подняться. Потом все стихло. Я порывался выбежать во двор, но бабушка не пускала. Но всё-таки мне удалось выбежать, я увидал яму на месте большого грушевого пня, что был рядом с углом дома. Кругом дымящиеся куски дерева, от некоторых, казалось, шел пар. Пахло жжёным деревом, сырой землей, еще чем-то непонятным, химическим, что сопровождает искрение электрических проводов. Почему молния не ударила в угол дома, ведь он был под железной крышей, что могло способствовать притяжению молнии. Потом, спустя время, мы остатки пня убрали, а яму закопали. И через несколько недель ничто уже не напоминало о произошедшем. Отмечу только, что пень был рядом с углом, внутри которого висели две иконы. Одна – Георгия Победоносца, другая – святителя Тихона Задонского. Думаю, что в споре теологов и физиков победителей бы выявили не скоро.
Вернемся к году 1954. В августе мама повела меня записывать в школу. Школа была неподалеку, на углу улиц Тоннельной и Казачьей, в старом кулацком доме. В конце 70 г. в школьном дворе построили новое здание под тем же номером, школа номер №37. (В нем потом училась моя дочь). Тогда нас встретила моя первая учительница Наталья Михайловна Дмитриенко. Ей было уже под 50 лет, и она была старше моей мамы. Она спросила, знаю ли я буквы. Я что-то прочитал по складам, и написал печатными буквами свое имя и фамилию, конечно, левой рукой. Она меня похвалила, сказав, что учиться писать мы будем правой рукой. Я левша только наполовину, благодаря первой учительнице. Пишу правой, левой не умею. Всю жизнь я вспоминаю ее с особой теплотой. Она была нам как заботливая мать. Учила не только грамоте, но и культуре общения, этикету, как вести себя за столом, о том, что нельзя перебивать старших. Мы узнали, как подавать другому человеку нож, вилку, как следить за одеждой. И запомнили на всю жизнь, что, придя со школы, школьную одежду нужно сменить на домашнюю. Брюки нужно сложить складками, повесить на спинку стула, сверху развесить рубашку. Многое из того, чему она нас учила, осталось в привычках до самой старости. В 4 классе мы учились штопать, гладить одежду, стирать носовые платки, подворотнички на школьной форме. А еще нас, и мальчишек, и девчонок, она учила вышивать на пяльцах – крестиком и гладью. Наш класс был как большая семья, а мать – наша любимая Наталья Михайловна. Смею сказать, что мы были воспитанными детьми. Жаль, что нас в дальнейшем небольшими группами разбросали по четырём 5-м классам школы №1. Я попал в класс «Б», где учились дети интеллигенции и знать из станицы, знавшие друг друга с детского сада. Мы были колхозниками, и чужеродными элементами в их «стае».
Вновь вернемся к проблемам домашним. В станице стал в продаже появляться уголь. Купить его было очень трудно, почти невозможно. Но мама с подругами ходили на железнодорожную станцию, и там покупали у грузчиков или паровозных кочегаров уголь. На тачках, а то и на «горбу» доставляли домой в нашей печке уголь не горел, а тлел. Однажды мама, желая разжуравить добавить тлеющий уголь, ливанула туда керосину. Это было при мне. В печке словно раздался взрыв, едва ее не развалив. Мама обратилась к Ивану Михайловичу Редькину, жившему неподалеку по улице Красноармейской. Скажу, что человек он был не просто грамотный, но и образованный. Казалось, он запросто владел всеми профессиями, умел делать буквально все. Он мог отремонтировать даже безнадежно сломанную швейную машинку, сепаратор молока, радиоприемник, мотоцикл. Подозреваю, что он знал иностранные языки, иначе не перевел бы инструкцию с английского. Мама пожаловалась ему. Иван Михайлович, рассмеявшись, описал физические процессы, которые случаются после того, как вылить керосин на раскаленные угли. При этом он сказал маме, что она родилась в рубашке, последствия этого деяния могли быть непредсказуемыми, а еще рядом был ребёнок. Придя к нам, Иван Михайлович осмотрел печь, что-то измерял, и нашедши в мамином и бабушкином хозяйстве чугун – предмет кухонной утвари, забрал его с собой. Был тот чугунок солидных размеров. Через день, когда мама была дома, он принёс чугунок с приклёпанным к нему жестяным патрубком – дымовой трубой. У чугуна было аккуратно отколото дно. Потом он нашёл у нас несколько железных прутьев, принёс из дому ножовку по металлу, несколько своих прутьев, кочерыжку из проволоки. Началась сборка выносной небольшой печурки. Мама принесла кирпичей, наколотила глины. Иван Михайлович заложил кирпичное основание прямо на полу у боковой части печи, разложил нарезанные колосники так, что внизу получилось поддувало, а сверху поставил чугун той частью, из которой было удалено дно наверх. Патрубок он вставил в печку. Всё он обмазал глиной, мама нашла кружки от старой плиты. Их положили вместо отколотого дна. Получилась небольшая печка. Сверху положили коротких дров, и их разожгли. Когда дрова разгорелись, пламя в печке загудело. Засыпали уголь, и чудо! Уголь разгорелся, чугун нагрелся, испуская тепло возле того печного устройства стоять было трудно, настолько от него исходил жар. Тепло пошло по комнатам. В зале даже запотели окна, чего отродясь никогда не было. В различных вариациях это печное устройство служило до 1982 г. Наверху всегда грелась вода, закипал чайник, и можно было даже варить еду.
В 1954г. бабушка Александра начала конкретно слепнуть. Мама возила её в Краснодар, в глазную клинику, но они не смогли помочь. Если бы это было сейчас, то, возможно, ей и вернули бы зрение. Отец в семье не появлялся, и это очень огорчало бабушку, и здоровья ей не добавляло. Жили мы очень скудно, бедно. Отец материально не помогал. Брюки, рубашку, фуфайку для школы мне пошила мама. Еда у нас была, а вот денег на одежду и обувь не хватало. Сестра Зоя оканчивала среднюю школу. У нее были явные педагогические способности, это даже заметили знакомые мамы. Был среди них и директор одной из школ. Он предложил сестре после 9 класса заниматься с учениками 5-х и 6-х классов, оставшихся на летние каникулы на осень, то есть они по каким-то предметам не сдали экзамены. Все полагали, что она будет учителем.
Я благодаря сестре легко усвоил программу первого класса, получал только пятерки. Но порадовать папу своими успехами я не мог. Он к нам не приходил.
Я долго размышлял, стоит ли писать об издевательствах по отношению к нашей семье, живущей без мужа и отца, со стороны наших соседей. Людей подлых и непорядочных. Там жила одна женщина, как говорят сейчас, с пониженной социальной ответственностью. Детей у нее было четверо. Дома это вела двойную жизнь, особо детях и не беспокоясь. Свою старшую дочь она определила срочно замуж, сына отдала в училище ФЗО, еще двое жили с нею. Она, эта так называемая мать, в то сложное время не работала в полном смысле понятий «совсем и нигде». При этом как-то умудряясь жить спокойно. Мерзавка она была отъявленная. У нее завелась подруга – алчная хамка-спекулянтка. У той тоже было четверо детей. У них был девиз – «Наглость – второе счастье». Воровали они нагло, а главное – профессионально. Не подкопаешься. У нас воровали кур, всё тащили с огорода. Мама пропадала в колхозе, мы со слепой бабушкой дома. А когда сестрой мы были в школе, соседка пришла с большим мешком и пробралась пристройку, где лежало зерно, набрала полный мешок, и ушла. В холодную вьюжную ночь та самая Фроська-соседка с подругой посрывали у нас с забора доски, и забрали их на топливо. А потом еще хуже – спилили и столбы. Сняли водосточные трубы. У нас были 2 очень красивые трубы из оцинкованного железа. Эти две гадины продали их одному неразборчивому станичнику, а он пристроил их на свой дом. Мама нашла их спустя, чисто случайно, лет через пять, но было уже поздно. Весной 1952 г. мама с другими колхозниками повезли на продажу в город Шахты курагу, резаных кур и гусей. Богатые шахтёры покупали всё это, не торгуясь. Мама повезла еще и кабанчика. Другой кабанчик, кг этак под двести, остался дома. Вечером перед поездкой, когда все это мама грузила на телегу, она заметила, что Фроська с её наперсницей мельтешили туда-сюда. Фроська даже прошла мимо, заглянув в буквально внутрь. Мама тогда не предполагала, что они за ней следили. В ту ночь, когда она уехала с подругами, вконец обнаглевшая криминальная парочка увела из сарая кабана. А, чтобы следов не было, его обули в детские валенки. Утром мы кинулись, а кабана нет. Слава богу, корову хоть не тронули. Отмечу, что по поводу предыдущих краж на все обращения мамы в милицию никто не реагировал. Ходил слух, что Фроська, как тогда говорили, «тягалась» с каким-то чином из милиции. На этот раз по поводу нашей кражи пришли два милиционера. Мне, маленькому, они показались тогда очень старыми. А им и было-то меньше 40 лет. Один из них, такой добрый дядечка, подошел ко мне, прячущимся за бабушкой, и увидел у меня штанишки с дыркой на колене. Он с доброй усмешкой спросил: «Это что, вражеская пуля пробила?». Я еще больше смутился. Милиционер погладил меня по голове, вытащил из кармана и дал мне конфету. Для меня это был огромный подарок. Ведь жили мы бедно, у нас, не то, что конфет, сахара не было вообще. Сахар и конфеты были дефицитом, причем очень дорогим. (По этому поводу вспомню одну старую смешную историю. Сестра моя, будучи совсем ещё маленькой, была жуткой сладкоежкой, и сахар, который она называла «касялявкой», а также всё сладкое таскала у бабушки постоянно. Однажды мама заметила, что испечённые накануне праздника куличи («паски»), украшенные глазурью и разноцветными карамельками, и выставленные на подоконник остывать, выглядят как-то подозрительно бледновато. Вечером они выглядели ещё непрезентабельнее, став как тени бывшего великолепия. Мама, поразмыслив о превратностях времени, и кое о чём догадываясь, решила слегка форсировать события. Вернувшись в «прыхалабок», где хранились некоторые припасы, она словно что-то забыв, кликнула Зою. Прибежавшую дочь мама отправила «в залу» за «свижым рушныком» (полотенцем). Выждав пару минут, она бесшумно прокралась за Зоей в комнату. И поймала ту на месте преступления. Маленькая разбойница осторожно снимала конфеты с глазури – шарик за шариком, облизывала, и облизывала конфеты одну за одной, а потом приклеивала обратно. Единственным свидетелем был только любимый Зоин кот Сынэнькый (синенький). При виде матери Зоя мухой слетела с подоконника, кот тоже «летел быстрее ветра», а за ними неслась мама со злополучным «рушныком». Налёты прекратились, но любовь к сладкому у сестры осталась на всю жизнь.)
Когда мама вернулась из Шахт, она очень плакала, и сказала, что это дело рук Фроськи и Дуськи. О том, что найдут пропажу, она уже и не надеялась. При нашей бедности, это был очень большой убыток. Ведь тогда колхозники зарплату не получали, по итогам года им платили сельхозпродуктами. А ведь надо было еще покупать одежду, обувь, сестре оплачивать школьное обучение. С 8 класса оно было платным. По сути, мерзавки ограбили нищую семью. Но «дядечки-милиционеры», наверняка не из числа Фроськиных поклонников, кабана нашли. Один из них пришел за нашей мамой, и сначала расспросил ее об особых приметах животного. А потом привел ее к неприметному двору в конце улицы Почтовой. Как оказалось, мужчина, живший там, купил кабана, но у кого, говорить отказался. Расследующим кражу нашего кабана милиционерам пришлось «навесили» ещё одно дело. Это было практически ч/п. В артели инвалидов, находящейся на нашей улице, украли швейные машинки, и в процессе расследования вышли на нашу кражу. Купивший кабана тип оказался скупщиком краденого, и машинки были у него, а заодно и наш «найкращий опэцок». Мама, перевязав многострадального хрюкающего «мигранта» веревкой, пригнала его домой. Того человека за скупку краденого посадили. А три года спустя, когда он пришел из тюрьмы, он признался в своем кругу, что кабана ему продали Фроська с подругой. Но его предупредили, чтобы лишний раз рот не открывал иначе, будет плохо. Впрочем, он пообещал, что с «бисовой маниюкы» шкуру он спустит, и она «усэ римно рогы нанэсэ».
Именно после этого эпизода в нашем дворе появился охранник. Не знаю, какими неисповедимыми господними путями однажды утром пришло это страшилище. Внешность хронически невысыпающегося медведя и нежное обаяние голодной акулы вполне даже характеризовали этого коричневатого монстра, прямым ходом зашедшего в наш двор. Прибавьте к этому поистине тигриную наглую деловитость и грациозность. Если бы собака Баскервилей увидела этого монстра, она век бы не вылезала из болот, скуля там от ужаса. Сунувшаяся было в дверь мама тут же хлопнула дверью, трясущимися руками накидывая крючок. Кажется, она впервые пожалела, что она не птица, и тихонько молилась за дверью, прикидывая, хватит ли этой псине «опэцка», чтобы наесться.
Но прежде чем мама успела ахнуть, из хаты моментально вылетела сестра Зоя, отбросив крючок, и сразу направилась к «пэсыку». Мама уже набрала воздух для зубодробительного визга, как Зоя подошла к жуткой псине, спокойно заговорила с ним, протянув кусок хлеба. А потом бесстрашно погладила. И монстр тут же брыкнулся на спину, подставив пузо почесать.
Шерстяного «крокодила» привязали к сколоченной Иваном Михайловичем будке, и назвали Тарзаном, в честь героя старого трофейного фильма. Обезьяньего гиканья он не издавал, службу нёс и лаял исправно, и Фроське больше и в голову не приходило соваться в наш двор. А мама припомнила, что кто-то из дальних предков тоже мог без всякой опаски найти подход к любому животному.
Но хватит о Фроське и её товарках. Слишком много чести. Все равно дальнейшая жизнь у этой дамы сложилась очень неказисто. Перед выходом скупщика из тюрьмы, она, чувствуя расправу, из станицы смоталась вместе со всем своим выводком. Спустя годы мама узнала, что постаревшую Фроську дети бросили без средств существования, и она, пьяная и бездомная, умерла под чьим-то забором. Впрочем, и её подруга не тоже не смогла похвастаться хорошими детьми, они ведь у нее были от 4 разных мужей. Когда умерла Дуська, то гроб с её телом стоял дома почти неделю, некогда было похоронить – дети праздновали смерть матери, как говорится, «не просыхая». Благо, была зима. Обеим негодяйкам досталось поделом.
Летом 1954 года мы дождались отца. Он привез нам батарейной радиоприемник с комплектом батарей, установил его за это сделав наружную антенну. Моей радости не было предела, я гордый оттого, что папа делает нам радио, суетился кругом и помогал ему. Он научил нас с сестрой пользоваться радиоприемником. Это была «Искра-53», с диапазоном длинных и средних волн.
Но отец маме не сказал, а она и не знала, что за пользование радио полагается вносить абонентскую плату. Нас «просветил» Васька, Фроськин сынок, окончивший ФЗУ, и где-то работавший в системе связи. В форме и с петлицами связиста, наглый и бесцеремонный, он написал донос в управление связи в Каневской, увидев у нас антенну. Оказалось, что радиоприемник мы установили, не заплатив за регистрацию, и не внеся абонентскую плату. У нас хотели даже реквизировать радиоприемник. Мама залезла в долги, чтобы заплатить за пользование радиоприемником, а еще был и штраф. Получилось так, что управление связи расправилось с малограмотной беззащитной колхозницей по полной программе. Но радость от радио закончилась, когда иссякла ёмкость наших батарей, а новые были в огромном дефиците. Отец опять пропал на несколько лет. Батареи, конечно, можно было купить у спекулянтов по тройной цене. Но это для нас было недостижимо.
В 1955 году сестра Зоя окончила школу. Поступала она в пединститут в Ростове и не поступила. Ей пришлось идти работать в колхоз. А когда началось строительство Каневского сахарного завода, Зоя с подругой Тосей пошли рабочими на стройку. Сестра проработала там до 1965 года, и ушла с должности начальника фильтровочного цеха, объяснив, что работа эта не женская.
В этом же году резко ухудшилось здоровье бабушки Александры Васильевны. Она велела маме вызвать на дом нотариуса, и попросила его оформить все движимое и недвижимое имущество на мою маму. Так мама стала владелицей дома. В 1956 году бабушка полностью потеряла зрение, и её парализовало ниже пояса. Она слегла в постель. Когда это произошло, мама посадила нас рядом с собой, и пояснила, что с бабушкой беда. Теперь всё в семье будет подчинено новым условиям. Лучшая еда должна идти больной бабушке. Мы будем доедать то, что останется. Мама наставляла нас: «Упаси вас бог обидеть бабушку, сказать грубое слово. Да, она мне чужой человек, но вам -– родная бабушка. Я буду продолжать работать, но постараюсь чаще бывать дома. Когда будете дома, должны помогать бабушке, и делать все что она попросит». Мы накрепко, на долгие годы запомнили её слова, и прилежно старались ухаживать за бабушкой.
А теперь вновь о доме. Представьте большой, тогда огромный дом, стены которого были обмазаны глиной и побелены, а еще нуждался в постоянном уходе и фундамент. Летом мы с мамой месили глину, и она вновь обмазывала те участки стен, где за зиму глина отваливалась. А еще нужно было побелить высохшую мазку несколько раз. Помню, как тачкой мы ездили к одной женщине за негашеной известью, а потом ее гасили. Стоял вопрос окраски крыши. Мы с мамой в хозмаге купили сурика, и я уже в 8 лет помогал ей красить крышу. В возрасте 9-10 лет я уже ремонтировал ставни, практически не зная, как это правильно делать. Вместо шурупов применял просто гвозди. И с этого момента началась моя помощь маме по поддержанию дома. Мама умела делать мужскую работу, но, обремененная работой и семейными проблемами, она просто не успевала. Всей домашней работе и мужской тоже, она учила меня сама. Что-то я перенимал от нее, а к чему-то по ходу строительных работ учился сам. Мама учила нас своим примером, убеждениям, и никогда не повышала голоса, тем более никогда не тронула и пальцем. Когда я порвал школьные брюки, она мне пояснила, что новых у нас купить не за что, и я буду ходить в латаных. Привычка беречь одежду и обувь пришла быстро, и сохранилась на всю жизнь. А самое главное – я боялся лишний раз ее огорчить. В то же время, при её абсолютной неграмотности, мама была прирожденным воспитателем и педагогом, и наставляла нас незаметно, как бы между прочим. Она учила нас уважать старших, никогда не встревать в разговор взрослых, при них не выражать громко свои эмоции. В детстве она всячески поддерживала мои стремления делать что-то своими руками – всякие модельки, самолетики, машинки. Лет в 10 я увлекся авиамоделированием, постройкой корабликов по чертежам. Хотя и не было у нас лишних денег, но мама добывала какие-то копейки для того, чтобы я выписывал из Москвы альбомы по авиамоделированию, а там были чертежи, я научился их читать, и это пригодилось в школе, но и в дальнейшем в процессе изучения черчения, а потом в дальнейшей жизни.
Летом 1956 года, когда я окончил второй класс, мама решила дома сделать немного самана, чтобы поближе к дому построить небольшой теплый сарай. И мы с нею. не откладывая, приступили к этому. Когда у мамы было время, мы месили ночами грязь с соломой, мама станковала саман, и мы раскладывали его по двору. Благо двор у нас тогда был 75 соток. Так потихоньку мы наделали нужное количество кирпичей самана на сарай. Дело в том, что сарай, доставшийся ещё от дедушки Спиридона, был дощатым, холодным, и был далеко от дома. Мама говорила: «Цэ ны наш сарай, прыходь и быры». К концу лета саман высох, и встал вопрос как его, сарай, построить. Мама многое делать умела сама, но класть стены и ставить крышу она не умела. Рядом с нами в хате, не упомянутой к ночи, Фроськи, уже жили новые соседи, старики Иван Андреевич и Матрена Изотовна. Иван Андреевич посоветовал знакомых, специалистов, то бишь, шабашников. Как эти кадры умудрялись в то время не работать, было загадкой. Да, тогда строились и дома и хаты, но строили их или профессиональные строители, или работники колхозных бригад, организаций, так сказать в свободное от основной работы время. Сначала наш сарай договаривались строить двое, а потом старший из них – Пётр, сказал, что они не умеют «ставыть вэрх и комышом крышу вкрывать». Появились еще двое. Все они были, мягко сказать, лодырями, а еще и пьющими. У мамы было много вина из шелковицы, для всяких подобных неожиданных случаев, и было оно достаточно крепким. По договору, мама должна была кормить обедом, а там, где обед, там и 1-2 стакана вина. После обеда у этих лодырей был отдых. Они за старым сараем сделали верстак, и спали там кто на верстаке, а кто и под верстаком. Я крутился возле них, то воды принесу, то схожу за папиросами, то что-то поднесу. И уже тогда своим детским, но пытливым умишком, я понимал, что работают они кое-как. Более того, когда они сложили стены высотой метра полтора, выяснилось, что они уменьшили размер в сарая. У нас потом еще и саман оставался. Раза три они исчезали на целую неделю, потом приходили с перепою. И вот тогда я дал себе клятву, что вырасту, и научусь все делать сам. Буду смелым, и никогда не буду пользоваться услугами алкашей. Надо мне побыстрее расти. Так жалко маму.
Короче, небольшой сарайчик они мусолили месяца три. Потом второй мордастый типаж, которого подельники звали Митроха, после очередного пьяного вояжа на голубом глазу заявил, что плести гребень из камыша они не умеют. Надо пригласить специалиста за отдельную плату. Судя по намёкам, специалист предлагался из того же «зоопарка», где подвизаются подобные экземпляры, хлещущие «смашну горилку» в промышленных масштабах. Помимо постоянной «этаноловой смазки труб», им же ещё и деньги платили! Негодяи, кого вы грабите, беззащитную женщину?
Я внимательно все же следил за тем, как они делают, и мотал на ус. На следующий год мы с мамой из оставшегося самана построили курятник, правда, уже с односкатной крышей, и получилось не хуже, чем у «спициялистив». Закончу этот эпизод с сараем кратко. Мама расплатилась с ними, строго за наработанное, резко и порвала все отношения. О разговоре с двоюродной моей теткой, Марией Евтихиевной, она пожаловалась на этих горестроителей.Мария была по профессии трактористкой, комбайнером, мотористкой, и много лет работала с мужчинами. Она сказала маме: «Еля, почему ты мне об этом не рассказала раньше? Эти … быстро бы у меня сарай переделали на большее, как вы и договаривались!». Она отпустила в адрес шабашников несколько крепких выражений. А гребень на сарае мы сделали вместе с мамой. Я только снизу подавал тонкий зеленый камыш.
Году в 1956 году моя самая меньшая родная тетя, мамина сестра, Анна Алексеевна, потерявшая на фронте жениха, вышла замуж за фронтовика и строителя Гаврила Федоровича Новикова. О нем еще будет разговор. Тогда он стал понемногу помогать нам. Поправит двери, отремонтирует окна, а два окна мы с ним вынули и заложили саманом. Эти окна пришли в негодность, но, как тогда мы поняли, и не были нужны. Вот тогда мы с Гавриилом Фёдоровичем и посадили первый куст винограда – «Изабеллу», которая плодоносит и поныне. В 1961 году «на вэчерю» тётя с дядей подарили нам патефон с пластинками. А еще наборы иголок. Тогда уже появлялись радиолы, радиопроигрыватели, но для нас с сестрой и это была радость. Электричества в нашем доме тогда еще не было. Радиоприемник наш, «Искра», проработал совсем немного. После моделей самолетов и кораблей меня увлекло радио. Году в 1959 году я сделал детекторный радиоприемник, выписав из посылторга наушники и ряд радиодеталей. Попробовать слушать радио с наушниками, я задумал сделать приемник громкоговорящим. Правда у меня вскоре благодаря другу детства, Валентину Войту, появился детекторный заводской приемник комсомолец на 2 пары наушников, а это уже был прогресс. У меня появились соратники – друг Валентин и сосед Володя Литвиненко. С Володей мы занимались одновременно. Ему отец привез из колхоза списанный радиоприемник «Дорожный». Мы с ним всячески экспериментировали. У них уже в 1960 году было электричество, и этот аппарат мы оживили. Принимал он только в одном диапазоне, и всего одну станцию. А я, уже пользуясь кое-каким запасом радиодеталей, выписанных через посылторг, и купив по случаю батарей на радиолампы в нашем магазине, решил самостоятельно сконструировать двухламповый батарейный радиоприемник. А тут знакомые ребята, увидев у меня хороший казачий кинжал без ножен, предложили обменять его на полмешка использованных батарей, добытых через одного из отцов у радистов «Нефтеразведки».
Тогда издавалось очень много литературы для начинающих радиолюбителей. И вот мы, увлекающиеся радио, обменивались литературой, идеями, изучали основы радиотехники, научились читать радиосхемы. Когда я подключил свой самодельный радиоаппарат к старым батареям, соединенным в схему, последовательно и параллельно, то приемник заработал на громкоговоритель. Его уже было хорошо слышно в комнате. Мы с Володей подключили к своей компании еще Славку Чинарёва и Лёшку Удода. Мама в пристройке нашего дома выделила угол под мою радиомастерскую. тогда вся ребятня стала собираться в нашем доме. Мы клепали, сверлили, паяли. Родители моих друзей всё знали, где можно искать своих сыновей – у Кольки. С родителями была определенная договоренность. Пусть дети занимаются лучше приемниками, чем будут околачиваться без дела по улицам. Со всем основанием, я и поныне полагаю, что это спасло нас от криминала.
У нас была большая лавочка, не только во дворе, но и возле двора, и мы на этих лавочках и собирались. Популярными были также волейбол и футбол. Мы вскладчину купили сетку, а также волейбольный и футбольный мячи. Спортплощадка была прямо перед нашим домом.
Одни увлечения сочетались с другими. Когда в наших домах 1961 году появилось электричество от высоковольтных линий, мы стали мастерить сетевые радиоприемники. Среди самодеятельных радиолюбителей стали распространяться так называемые шарманки. Это были примитивные радиопередатчики, либо работающие в начале диапазона средних волн., этот диапазон не был выделен для радиолюбительской связи. А второе – такая радиостанция давала в эфир помехи на сопутствующих диапазонах. Но «связьнадзор» смотрел на радиохулиганов весьма снисходительно. Превентивные меры применялись только к тем, кто действительно хулиганил, вёл себя развязно, матерился, позволял оскорбления вот в отношении тех, с кем осуществлялся сеанс связи. До сих пор вызывает изумление, насколько советское государство поступало мудро во многих сферах деятельности, в частности, в отношении молодежи. Пусть это и было примитивно, по принципу «чем бы дитя не тешилось…». Самое главное, что это отвлекало нас от влияния улиц, хулиганство и криминала в целом. Ведь многие ребята, в кругу которых вертелся я, на пользу. Мы самостоятельно изучали историю радио, теорию, помогали друг другу. Я в мастерской, находившейся в нашем доме, сделал гораздо более двух-трёх «шарманок», а ещё и помогал ребятам делать эти устройства под своим надзором. Многим это в будущем понадобилось в армии, особенно тем, кто попал в ракетные войска, войска связи. Государство от нашего увлечения не ничего не потеряло, а наоборот, приобрело.