Мой старый дом – эпох свидетель. Продолжение.

Опубликовано 12 марта, 2026 | Автор: Елена Зубарь

Отец, побывав в райвоенкомате и райотделе, получил назначение на должность технорука и заведующего мастерскими одновременно. После первых рабочих день дней отец поделился с мамой крайне грустными впечатлениями. Тракторов мало, да и те добитые, а главное – на них работают женщины и подростки. Совсем нет запчастей. Затягиваясь самокруткой и глядя куда-то вдаль, он сказал, что на фронте было даже полегче. Но и тут нужно работать, приказ есть приказ. Засучи рукава, сцепи зубы и работай.

Мама только успокоилась от встречи с отцом, как пришло письмо. Обратный адрес – Оренбургская область. Это было письмо от Александра, раненого офицера, что был у нас на постое. Он сообщил, что врачи пытались спасти ему руку, но пришлось ампутировать до самого плеча. Теперь он инвалид, но главное – он нашел жену и дочь. В 1942 году их, полуживых, эвакуировали через Ладогу. Он благодарил маму, дедушку Спиридона и бабушку Александру за помощь в трудную минуту. А дочурке Зое – привет от дяди Саши. Письмо читали всей семьёй, и радовались счастью офицера. А то, что потерял руку, так можно жить и без одной руки. Сколько же бед наделала война!

В нашем доме – новые постояльцы. На этот раз – военные врачи. Уже потеплело, и медики развернули свой медпункт в парадной веранде. Сюда прибывают солдаты из маршевых частей на перевязки, прививки, амбулаторное лечение. Война выходит за пределы Краснодарского края. Немцы окопались на Голубой линии. Война идет жестокая, еще под немцем Украина и Белоруссия. В станице потихоньку налаживается мирная жизнь. К лету запустили баню, пекарню. Теперь уже на законном основании, с разрешения Советской власти Свято-Покровский храм был передан общине верующих. Дедушка Спиридон вновь стал ктитором храма, стал официально служить при церкви.
Весенние дни целиком насыщены заботами об урожае 1943 года. Отец и мама практически не видели друг друга. Отец пропадал в своей МТС, а мама – в бригаде. У неё, звеньевой-полевода, дел было невпроворот. Нередко она вообще ночевала в бригаде. Женщины-колхозницы из колхоза им. Шевченко (ст. Стародеревянковской), обратились ко всем колхозницам использовать своих коров в качестве тягловой силы. И каждая колхозница должна была привести в бригаду свою корову. Почин хороший, но трудности возникли неимоверные. Ведь коров нужно было приучить к упряжке. Сначала их использовали для перевозки различных грузов, изготовив для них облегченные возки. Сеялка, борона – еще куда ни шло. А вот пахота … Мама и тётя Галя, её сестра, рассказывали, что корова устав, ляжет в борозду, и её ничем не поднимешь. Адски трудная задача! У тёти Гали была невероятно строптивая корова, и тётя говорила:
– Наплачусь з нэю, хватаю за рогы, пиднимаю, а як успомню, як нашим братыкам трудно на хронти, дэ й сылы быруцця!
Советское правительство выпустило облигации второго государственного денежного оборонного займа. Подписке придавалось особое значение. Шла она широким фронтом в госучреждениях, колхозах и совхозах, на предприятиях. Люди понимали ее необходимость. Но возмущались беспределом администраторов и партийных функционеров, спешивших отрапортовать, удивить показателями. Людей ещё возмущала неподъёмность сумм подписки. Отец, вообще не приносил домой ни копейки, хотя вроде и зарплату получал. Она вся шла на погашение займа. Мама, не получавшая в колхозе ни зарплаты, ни натуроплаты, крутилась как могла. Какие копейки, что были дома, все пошли на займ. А еще пришлось продать костюм, хороший пуховый платок, и еще кое-что из вещей. Пришлось ещё дополнительно по ночам шить людям одежду. А что зарабатывала, шло на тот же займ.   Разруха от оккупации давала себя знать по всем позициям. И люди обратили свой гнев на предателей, грабивших людей, и колхозы, бесчинствовавших в своей безнаказанности. Еще в начале весны на чердаке одного из домов по улице Казачьей был обнаружен командир «казачьей черной сотни». Не ушёл от наказания и начальник районной полиции. К середине лета на территории северо-восточной и северо-западной части Краснодарского края, находившихся в юрисдикции особого отдела 58-й армии было поймано более ста изменников-полицаев. 13 из них – жители Каневского района. Если первые судебные процессы были открытыми, то последующие – только закрытыми. У отца сослуживец работал в райвоенкомате, и он по секрету сообщил отцу, что группа предателей, находившихся в подвале райотдела милиции, намеревалась совершить побег. Побег предотвратил фронтовик, находившийся в станице по ранению, и привлеченный для охраны подследственных.
А тут еще пронесся другой слух. Пойманных палачей нужно было везти на заседание трибунала в Ейск. Милиции не хватало, и для их охраны привлекли выздоравливающих фронтовиков и добровольцев из числа населения. Рассказал о происходившем отцу другой товарищ-фронтовик, попавший в группу охраны этапируемых. У него полицаи погубили всю семью. На подходе к Ейску фронтовики, привлеченные для конвоя палачей, оттеснили работников НКВД, а те особо и не сопротивлялись, и учинили самосуд. В ход были пущены припрятанные свинчатки, дубинки, цепи. Страшно избитых, но ещё вполне живых предателей передали в руки спецорганов.
В середине сентября был проведен воскресник по восстановлению железнодорожных путей на станции Каневская, очистке территории железнодорожной станции от остатков разбитых вагонов, и остатков взорванного вокзала. Помимо железнодорожников, были комсомольцы, школьники, колхозники из нескольких колхозов, том числе из им. Ворошилова, а еще лубзавода и элеватора. Мама говорила, что эти люди работали с энтузиазмом, и сделали за день столько, что при мирной жизни можно было сделать за неделю.
В самом конце 1943 года родилась моя сестра Надя. Мне предстояло родиться гораздо позже, уже после войны.
Пришла весна 1944 года, ее хлопотами и заботами о будущем урожае. Трудно дался 1943 год колхозникам колхоза им. Ворошилова, да и, собственно, всему Каневскому району. Война принесла не только людские, но и огромные материальные потери. Очень трудно восстанавливалась разрушенная инфраструктура станицы. Разруха, непогода не благоприятствовала хлеборобам. План хлебозаготовок не был выполнен. Однако были все надежды на новый 1944 год. Маму избрали депутатом Каневского сельского совета депутатов. 5 февраля 1944 года, ровно через год после освобождения Каневского района от фашистских оккупантов, состоялась открытая сессия районного совета депутатов, куда были приглашены депутаты всех уровней, активы предприятий, колхозов и совхозов. Её открыл председатель райисполкома Солодовников. Духовой оркестр исполнил гимн Советского Союза. Были подведены итоги 1943 года, намечены планы на 1944 год. (Красная Армия в 1944 году освободит от фашистских захватчиков территорию Советского Союза приступит к освобождению Европы. Автор). Труженики Каневского района же внесли свой вклад в общую победу. На танковую колонну жителей уже внесли 1 млн руб. На облигации второго Государственного займа они подписались более чем на 3 млн руб.
В последний день апреля в Каневскую приехал земляк, отважный лётчик Григорий Свердликов. На встречу с земляком пришли колхозники, рабочие, служащие, просто жители. Лётчик, говорил, что советские асы не жалеют своих жизней, чтобы как можно скорее освободить территорию нашей стороны от ненавистных захватчиков.
А война все дальше и дальше уходила от границ Советского Союза. Было уже ясно, что советский народ, сражаясь, по сути, в одиночку, вскоре осуществить разгром фашистской Германии. А союзники слишком запоздало открыли Второй фронт. Мы бы справились уже и без них. (От автора. Сдаётся мне, так называемые союзники просто ждали, на чью сторону качнётся чашка весов, чтобы успеть урвать свою часть победы. Или притормозить победителя, опять же).
В сентябре 1944 года в кинотеатре «Родина» был проведён фестиваль детских и юношеских кинофильмов, которому не суждено было состояться в августе 1942 года. И школьники, и молодежь были благодарными зрителями, так что все дни, когда шел фестиваль, зрительный зал был заполнен до отказа. Смотрели фильмы и взрослые.
Жизнь в станице продолжала налаживаться. Работала пекарня, баня, открылись магазины. Пока ещё, конечно, был очень скуден ассортимент товаров. Всё шло на войну. Была пущена в работу электростанция, водопровод, начало работать проводное радио. Но в нашем доме на стенке репродуктор молчал – ведь за время оккупации была разрушена радиолиния. Деревянные столбы для радио пожгли румыны и сами жители. Водопровод к нам не дошёл еще до войны, а теперь – и тем более. Спасает колодец, но в нем жёсткая вода. А воду для стирки и мытья дедушка с бабушкой привозили от электростанции, там была водозаборная колонка. До электростанции – 4 квартала, это достаточно далеко. Когда я чуть подрос, мы мальчишками пользовались и тачкой, и бочкой от того времени. Сегодня везем Славке, завтра Петьке с Вовкой, потом уже нам. Электричества в нашем доме не было, оно было только в центре, и ближайших к электростанции кварталах. Кстати, водопровод по улице Почтовой появился в 1958 году, а электричество – в 1961.
7 ноября 1944 года в кинотеатре «Родина» открылась районная сельскохозяйственная выставка. Ещё шла война, жестокая и непримиримая, а советским людям была нужна отдушина, они должны были поверить в свои силы, и воочию увидеть, что восстанавливается порушенное войной народное хозяйство, что улучшается жизнь. И должна была крепнуть уверенность в своих силах, а с другой стороны, людям, уставшим от войны, и измученным тяжёлым физическим трудом, нужен был маленький отдых, небольшой праздник. В фойе и зрительном зале, из которого вынесли кресла, разместили продукты предоставленные колхозами, совхозами, предприятиями Каневского района. Подготовка велась заблаговременно. Каждое предприятие, колхоз, совхоз, оформили своими силами стенды с цифровыми показателями хозяйственной деятельности, с фотографиями передовиков. Были еще и фотографии хозяйственных строений, коров-рекордсменок, породистых лошадей, быков. А еще – снопы с тугими колосьями, огромные арбузы, тыквы, виноград, баклаги с медом, огромные яблоки, груши, и многое другое. На стыке 80-90 годов прошлого века в запасниках музея я нашел альбом с той самой выставки 1944 года. Там были фото передовиков из многих колхозов, среди них я нашел фото отца и мамы. Он представлял каневской МТС, а мама – колхоз им. Ворошилова. Я рассматривал там фото уже пожилых колхозниц, которых я знал, и тех, кто ещё жил на моей улице. Знакомый фотограф переснял ту фотографию, я при помощи мамы вручил им фото поры их военной молодости. Благодарностью их были слёзы радости от нахлынувших воспоминаний.
Подходил к концу 1944 год, год тяжелый, трудный, но мама не могла представить себе, что в этом году на неё свалится столько бед. В 1943 году на фронте погиб старший брат Иван, а вот теперь, при взятии Варшавы, погиб любимый младший брат Никита. Умер ее дедушка, а мой прадедушка Иван, прожив 104 года. Его смерть не была чем-то необычным, он нарожал 17 детей, а из них выжило 11. Потерял 4 сыновей, похоронил 3 дочерей, пережил столько войн, что сбился со счета. У маминого брата Никиты осталась жена и пятилетняя дочка. У Ивана – двое детей, двенадцатилетний сын и пятилетняя дочь. Но беда не приходит одна. Заболела моя годовалая сестра Надя. День ото дня ей становилось все хуже и хуже. В станице не было ни одного детского врача. А старый опытный фельдшер Павел Никитич Животовский только разводил руками. В районной больнице нет ни одного флакона пенициллина. Раньше хоть госпитали были в станице, но и они ушли за наступающими войсками. Глядя на исхудавшую, тяжело дышащую дочку, мама плакала от бессилия. Отец еще держал себя в руках, но курил одну самокрутку за другой. Не покидало постоянное предчувствие большой беды. А тут еще это происшествие с голубем. В этот день мама приболела, с обеда была дома. Она сидела у швейной машинки в самой большой комнате – зале. В окно падал свет скупого зимнего солнца. Вдруг откуда ни возьмись, на грушу напротив окна сел сизый голубь. Глядя в окно, он заворковал так тревожно и тоскливо, что мама, не выдержав, постучала в стекло. Но птица, вместо того, чтобы улететь, бросилась в окно, и стала биться о стекло. Голубь словно пытался просочиться сквозь стекло, не переставая при этом заунывно курлыкать. Мама выскочила во двор, чтобы прогнать птицу. Но он опять перелетел на дерево, продолжая нагонять тоску. Бабушка вышла вслед за мамой и остановила ее:
– Ны гоны його, дитка, птыця оця биду чуе, горэ якэсь. Вона, хоть птыця бизсловэсна, а тикэ голуб пожалив нашого господа Исуса Хрыста, розпьятого на хрысти.
Да, действительно голубь вещал не зря. День ото дня моей маленькой сестрёнке становилось все хуже. Бабушка, державшаяся изо всех сил, как могла успокаивала маму:
– Усэ, диточка, у руках божых. Выдно, Господь прыймэ и цю бызвынну душу. Скажу тоби, шо дужэ страшно ховать своих дитэй. Я вжэ двойих сынкив потиряла. Одын Хвэдька в мэнэ и остався. Нэма й мого хозяина, вбылы його у Гэрманьську. А ты ны плач, та ны вбывайся, значить так у дытыны на роду напысано. Ты ще й молода, и у тэбэ будуть ще диткы, а в мэнэ – унукы.
Чуда, конечно не произошло, маленькая Надя умерла. Гробик сделал сват Гаврила Васильевич. Для моей мамы после смерти близких это была самая тяжелая утрата. Глядя на тельце дочери, лежавшей в гробике, она ощущала глубокую внутреннюю пустоту, ни с чем несравнимую утрату.
В ней была обида на жизнь, и без того никогда особо и не баловавшую ее. За эти горестные дни она постарела на несколько лет. Ей только 32, а когда она придет в себя, то найдет в густых волосах седые пряди. В её печальных глазах словно застыл немой вопрос: «За что ей такие наказания, чем она прогневала бога?». Забывшись у тела дочери, она очнулась. Ей послышался плач маленькой Нади. Но перед глазами только гробик, оплывшие свечи и строгие лица трёх святителей на иконе, глядящих с состраданием, но, кажется, бессильных помочь…
Похоронили маленькую Надю рядом с моим дядей Сергеем, братом отца, умершим от ран еще в 1942 году. Две могилы, две жизни, которая забрала проклятая война. Эти могилы объединили маму с бабушкой. Бабушка не знала, где могилы мужа и старшего сына, но есть могила еще одного сына, куда она могла бы пойти поплакать.
Для мамы потянулись дни, переполненные тоской и горем. Двигаясь автоматически, она делала любую, самую тяжёлую работу, пытаясь забыться вне дома. В который раз она просыпалась от плача маленькой дочери, бежала к тому месту, где раньше стояла её колыбелька, потом вспоминала о старшей дочери, которая подросла, и стала для нее утешением в трудные времена. По привычке стирала, готовила еду, следила за собой, работала в колхозе до седьмого пота. Её держали на свете муж, да моя старшая сестра. Но постепенно жизнь все же брала свое. Молодой организм боролся, побеждал тоску, депрессию, невзгоды войны. Постепенно стала уходить горечь утраты, притупилась и душевная боль.
Наступил 1945 год. Наши войска шли с боями, освобождая Европу, покорённые гитлеровцами страны одну за другой. Становилось ясно, что мировая война подходила к концу. Пора было думать о мирной жизни. В 1945 году моей сестре исполнится 8 лет, и она должна пойти в школу.
Школа военной поры… Она несла отпечаток неустроенной, опалённой войной жизни. Дети плохо одеты и обуты, плохо накормлены. Нет тетрадок, карандашей, ручек. А еще не хватает парт, топлива, а, главное, – учителей. Но все преодолеет наша страна, наш народ, такие труженики как мои отец и мать. Еще родится поколение детей последнего года войны, и детей, которые появятся после войны. Это дети 1945-46-47-48 гг. К этому поколению принадлежу и я. И на здоровье этих детей напрямую скажутся последствия войны. Наши родители, пройдя через горнило Великой Отечественной войны, особо оценили настоящее, и стремились дать жизнь новому, мирному поколению. Это вызвало небывалый демографический всплеск, своеобразный бум рождаемости. Вот так было в год моего рождения, в 1947 году. Тогда в Каневской, в которой не было и 20 тыс. человек населения, родилось 1768 детей. Повторить этот рекорд не удалось и до настоящего времени. Такова, как говорится, статистика. Увы, но из этого поколения до глубокой старости доживут немногие. Всему виной – проклятая война.
1 марта 1945 года в кинотеатре «Родина» состоялся слёт передовиков сельского хозяйства Каневского района. Среди участников были совсем молодые ребята, 15-17 лет. Это трактористы, полеводы, животноводы, звеньевые полеводческих звеньев. Начальствующий состав – бригадиры, помощники бригадиров, счетоводы, бухгалтеры, ветеринарные фельдшеры, зоотехники, те были чуть старше их. Мои родители были участниками того слёта. Они были, фактически, ветеранами, им было по 32 года. Мама говорила, что среди них было очень мало мужчин среднего возраста. Делегаты слёта, плохо одетые, с неустроенным бытом, с лицами, носящими печать тяжелого физического труда, ждали этого дня. Слёт начал с официального доклада председатель райисполкома. Он подчеркнул, что прошло уже два года после освобождения Каневского района. Тяжким трудом рабочих и крестьян восстановлено сельское хозяйство района, заработали предприятия, торговля, восстанавливаются больницы, амбулатория, фельдшерские пункты. В прошлом, 1944 году, был выращен неплохой, урожай по меркам военного времени. Часть сельхозпродукции удалось переработать на месте. Государство надеется на тружеников Кубани, что они приложат все силы, чтобы сделать весомый вклад в фонд обороны страны. Победа наша в войне близка, но лежит в руинах Белоруссия, Украина, уничтожена вся инфраструктура хлебоносных областей России. Многие города еще предстоит отстраивать заново после войны.
– Мы понимаем, как вам трудно, – говорил докладчик, – но наш народ всегда с победой выходил из войн и несчастий. Вы все должны стать стахановцами в битве за урожай года победы.
Мама рассказывала, как был высок патриотизм у людей, уже переживших войну. Голые, босые, голодные, они трудились, не жалея сил. Все жили надеждой на скорую победу. В разгаре была весна, период пробуждения и зарождения новой жизни. Её так и назовут: «Весна 45 года». С особым подтекстом и значимостью это была особая весна. В яркой весенней зелени, в бело-розовой кипени цветущих деревьев, она ощущалась ещё и как нечто символическое. Во всем – надежда и ожидание обновления и мира. И однажды мама ощутила, что улыбается солнцу, теплу, весне.
8 мая небольшое подразделение железнодорожных войск, охранявшее мост между Каневской и Стародеревянковской, получило по рации сообщение о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Ведь моментально облетела все станицы и хутора. По полевым станам радостную весть развозили нарочные. На следующий день в Летнем Саду состоялся митинг. А потом людское море выплеснулось на улицу Красную (им. Горького). Такого ликования станица еще не знала за полтора века своего существования. Особым почетом и вниманием были окружены люди в военной форме. В разных местах в образовавшихся кругах танцоры сменяли друг друга. Потом праздник переместился на полевые станы, во дворы, широкой волной прошёл по станицам и хуторам. Победа! Мы победили! Настанет счастливая жизнь, и близок тот день, когда с войны вернутся отцы, сыновья, братья и сёстры. Я не знаю, как праздновали День Победы в нашем доме, думаю, так же. как и во многих домах то время. Очень скромно. Мама рассказывала, что в их колхозе им. Ворошилова накрыли праздничные столы. Колхозники несли, кто что мог. Часть продуктов выделило правление колхоза. Откуда-то появились даже бутылки водки, с довоенной сургучной головкой. Был и местный напиток – самогон. Где, кто, и когда успел его сварить, оставалось загадкой. И неважно, что на столах было бесхитростная закуска. Главным было единство. Ведь люди все вместе выживали в условиях оккупации, совместно трудились. Опять же, делились последней коркой хлеба, куском макухи. И здесь, за столом, все вместе радовались общей победе, наступлению мирной жизни. А она, победа, была одна на всех, без чинов и рангов. Первый тост был за победу, второй – за тех, кто уже не вернется с войны. В этот день праздник затмил у моих родителей всё: горе, нужду, нищету, несчастья.
А что же старый дом? Да он уже тогда был немолод, ему было за пятьдесят. Вместе своими близкими он пережил войну, горе, ужас оккупации, радость освобождения. За годы войны он порядком обветшал. Постарел и его хозяин Спиридон Трофимович, ему уже 82, бабушке – 71. Мои родители еще молоды и полны сил. Дом теперь живёт надеждой на ремонт. Лет двадцать не красилась крыша, облупилась краска на фронтоне, ставнях, верандах. Но всё впереди.
Конец мая 1945 года. На территории колхоза «Красный партизан» возобновилось строительство гидроэлектростанции, начатое еще весной 1941 года. Мама участвовала в первом строительстве, в мирном 1941 году, и вновь ей пришлось участвовать в первом воскреснике нового мирного времени. Среди 500 тружеников были колхозники, рабочие предприятий, МТС, служащие, железнодорожники и даже медики. Много молодёжи, комсомольцев, подростков. А как же, стройка-то ударная! Строительство, путь и очень маломощной, но электростанции, было явлением символическим. Настала мирная жизнь, и электричество придет в район Загребли. И пусть в домах будет по одной лампочке по 25 ватт, ну это же грандиозно, ведь исполняется мечта Владимира Ильича Ленина о сплошной электрификации. Станица Каневская будет электрифицирована. И будет столько лампочек в доме, сколько пожелаешь. Но в нашем доме электричество и радио пока ещё нет. Всему своё время.
Начало июня 1945 года. Каневской район встречает воинский эшелон с первыми демобилизованными, среди которых были и каневчане. Гремела медь оркестра, море цветов, радость, улыбки. На встречу собралась почти вся станица. Каневская встречала своих воинов-победителей. Мама была на той встрече. Она радостно была солидарна с людьми, немного завидовала тем, в чьи семьи вернутся сыновья, братья, мужья. А к матери моей и отцу уже никто не вернется, их братья погибли на войне.
На митинге, состоявшемся на вокзале, выступил председатель райисполкома Солодовников. Он сказал, что каневчане четыре года ждали своих героев. Но не все вернулись с полей сражений. память о них навсегда останется в сердцах жителей Каневского района. Солодовников поздравил воинов с Победой и возвращением домой. От лица жителей он выразил надежду, что истосковавшиеся по мирному труду солдаты и офицеры будут также мужественно сражаться и на трудовом фронте.
23 июня в кинотеатре «Родина» состоялся теперь уже мирный слёт молодых передовиков сельского хозяйства. Мама возглавила группу передовиков своего колхоза. На слёт пришли около 200 юношей и девушек со всех колхозов и совхозов Каневского района. Некоторые были совсем юны. Подменив отцов и братьев, ушедших на фронт, они прямо из детства шагнули во взрослую жизнь. У многих на груди уже горели ордена и медали за ударный труд. Теперь настала мирная жизнь, но напряжение труда уменьшать нельзя. Об этом говорил первый секретарь РК ВКП (б) П. Т. Ерёмин. Нужно восстановить всё, что порушила война. Главная задача сельских тружеников – довести урожай зерновых до довоенного уровня. Именно молодые труженики – надежда нашего государства. Тысячи городов все ещё лежат в руинах, люди живут в подвалах, землянках, трущобах. В городах люди ещё получают хлеб по карточкам. Его призывы: «Поможем стране ударным трудом!» потонули в громе аплодисментов.
Потянулись чередой дни горячей летней страды. Колхозники, выбиваясь из сил, убирают хлеб 1945 года. Его ждёт вся страна. То, что война закончена, придавало колхозникам сил. Не будет больше похоронок, тревог за тех, кто на войне. Всё больше демобилизованных возвращалось в станицу. Но, как оказалось, война еще не закончилась. Так, молодая женщина, работающая счетоводом в маминой бригаде, получила похоронку. От рук бандеровцев на Западной Украине погиб ее муж, прошедший войну даже без серьёзных ранений. Газеты, радио, сообщили о том, что Советский Союз, следуя своему союзническому долгу перед странами антигитлеровской коалиции, вступил в войну с милитаристской Японией. Несколько похоронок с японской войны пришли в Каневскую.
А на освобожденной от фашистских захватчиков территории Украины, Белоруссии, Прибалтики идет скрытая война с националистами. Под демобилизацию пока не попадают солдаты 1923-25 года рождения, вот и ждут их матери почтальона со страхом… Таковы реалии того 1945 года. Другая особенность этих времен – рождение в 1945 году первых «детей Победы», малышей, в чьей метрике будет указан год рождения – 1945. Их пока мало, этих детей 1945 года. (Кто-то из них отметил в этом, 2025 году, своё 80-летие. Автор).
Жизнь постепенно входит в мирное русло. Хлеба колхозники, несмотря на свой тяжкий труд, так и не видят. Наша семья выживает за счёт собственного хозяйства, как говорили тогда, на подножном корму. Колхозный парторг объясняет, что освобождённая Европа ждет помощи Советского Союза. А у нас в городах до сих пор хлеб выдают по карточкам. Полстраны всё ещё лежит в руинах. А тут еще и неурожай на Кубани. Причин много. Это и отсутствие техники, и недостаток лошадей, быков. В качестве тягла продолжают использовать коров из личного хозяйства колхозников. Из-за этого они становятся яловыми.
Беда за бедою. Мама получила на трудодни 40 кг зерна. За воровство с колхозных полей жестоко наказывают – 10 лет тюрьмы. Всё зерно с токoв возят прямо на элеватор, и там оно не залёживается. Мамина сестра, моя тётя, Татьяна Алексеевна, рассказывала, на элеваторе зерно долго не лежит. Грузят в вагоны и отправляют в другие города. А ещё знающие люди, приложив палец к губам, и озираясь, говорили: «За гряныцю».
Неожиданно в Каневской грянула новая беда. Колхозники колхоза им. Ворошилова боятся возить зерно мимо кладбища, особенно те, кому выпало ехать на последнем возу, или, по-местному, шарабане. Как только последний шарабан с мешками зерна появляется у кладбища, из него (а это ночное время), выскакивает вроде женщина, вся в белом, как в саване. Это «могутное» привидение на глазах онемевшего возницы вскидывает на плечо мешок зерна, и с ним летит в кладбищенские заросли. Вопрос решали в правлении, подключали милицию, но все безрезультатно, «привидение» как будто знало, что организована засада. За дело взялся бригадир звена моей мамы, Иван Гаврилович, фронтовик и человек бывалый. Он заказал конюхам из сыромятной кожи длинный кнут – арапник. В тот самый вечер, и до ночи зерно везли на элеватор мимо кладбища. Два последних воза задержали до полуночи. Возы были далеко друг от друга. На последнем была моя мама. Бригадир, инструктируя её сказал:
– Ты, Лена, не бойся, я знаю, ты смелая, я буду заходить сзади. Охота мне поквитаться с тем «покойником».
Мама смело уселась на последнем возу, в белой кофте, белой косынке. Это – чтобы её далеко было видно в темноте. И тут к её возу подскочила вынырнувшая из темноты кладбища высокая женская фигура, вся в белом. Момент, и к месту кражи неслышно подъехал Иван Гаврилович. И на человека в белом обрушился хлёсткий удар сложенного вчетверо тяжелого арапника. Похитительница, а, скорее, похититель, бросил мешок, попытавшись увернуться. Еще более мощный удар пригвоздил эту тварь к земле. Робкий проблеск ущербной луны освятил место происшествия. Вор попался опытный. Прокатившись по земле, он попытался уйти от очередного удара, и вскочил, пытаясь скрыться в зарослях.   Но и его противник был тоже опытным человеком. Он, не слезая с бедарки, распустив арапник, нанес ему еще один удар, вновь сбивший злоумышленника с ног. Серия хлёстких ударов посыпалась на упавшего. Ответом был мат, произнесённый хриплым мужским голосом. Спасаясь, вор пополз ужом, добравшись до кустов сирени. Гаврилович, наказавший вора, сплюнул с досады, и сказал пришедшей в себя маме по-кубански:
– Люды голодують, воны давно забулы, шо такэ хлиб, а вин, вражина, крадэ та жрэ. Ны попавсь вин мэни на хронти, быстро б пулю схлопотав. Ну ничого, вин оцэ тэпэр надовго запомнэ мий урок, бо, бачу, уся шкыра на йому полопалась.
Ну, как оказалось, этим наказание для вора не кончилось. Колхозницы колхоза им. Фрунзе давно уже косились на свою напарницу. Они ели хлеб из отрубей, жмыха, молотой половы, и еще бог знает из чего, а она – белый хлеб. Время-то было голодное. В колхозных бригадах кормили затиркой, либо галушками из муки грубого помола, что мололи из зерновых отходов. У вызвавшей подозрение колхозницы было трое детей, и муж пропал без вести на фронте. По идее, она должна быть как все. Вскоре к ней под каким-то предлогом наведались домой сотрудники НКВД.
Беглый осмотр ничего не дал. Нигде не зернины. Даже ручной мельницы не видно.. Совсем немного серой муки. Милиционеры сделали вид, что формально удовлетворены обыском. Но через несколько дней наведались снова. На сей раз обыск вёлся вполне профессионально. Возглавил его средних лет капитан в военной форме. Собранные о, якобы, вдове, сведения, вызвали определённое подозрение, что дело обстоит нечисто.
Соседи давно приметили, что у «вдовы», работающей в колхозе с утра до вечера, то новый гребень появится на сарае, то за ночь кто-то огород вскопает. Всё же мешок пшеницы в стогу сена милиционеры нашли. Военный искал что-то другое. Не обошёл он вниманием кладовку, погреб, сарай. А, подойдя к саманной будке во дворе, начал измерять её размеры. Тщательно осмотрел трещины по углам, долго обстукивал стены. Наконец, довольно хмыкнув, подозвал милиционеров. За сараем, прикрытый сеном, обнаружился лаз. Оставив двух милиционеров сторожить лаз, он дал команду рубить стену в будке. Готовые ко всему дежурившие у лаза милиционеры не растерялись, и подхватили под руки порскнувшего из ухоронки рослого мужчину. Задержанный тут же был украшен наручниками. Увидев пойманного мужа-дезертира, «вдова» тут же закатилась в истерике. Все присутствующие увидели у дезертира на руках и открытых участках тела ещё свежие, только затягивающиеся рубцы. Выяснилось, что ещё в 1943 году этот поганец дезертировал, и два года прятался в схроне. Он и стал тем привидением, которое пугало колхозников и грабило обозы.
Наступал 1946 год. Мама почувствовала, что под сердцем у неё забилась новая жизнь. Но людям приходилось буквально выживать. Голодно, холодно. То примитивное топливо, которое выделялось в колхозе, дом было натопить не в состоянии. Да и основной пик голода пришёлся именно на 1946-1947 год. Беременная мной, мама несколько раз падала в голодный обморок. Вот и представьте: откуда же у родившихся в 1946-1947 году будет здоровье?! Очень многих из моих ровесников уже нет в живых, а у иных целый букет болезней.
От автора. Горько, тяжело, обидно видеть беснующуюся в русофобском угаре бывшую панскую, о потом и социалистическую Польшу. В то время, когда русский народ, мои родители падали от голода, СССР оказывал помощь «пострадавшей» Польше, передав за эти два года более 100 тыс. т. зерна, а ещё жиры, мясо, масло, сахар. Неблагодарные «пшеки», фактически отобрав у моих земляков, моих родителей здоровье, обобрали заодно и следующее поколение. А ведь мы кормили Германию, Венгрию, Болгарию, Чехословакию и Югославию. Буквально из двух рук РСФСР кормила хитрых и ленивых прибалтов, им были построены фабрики и заводы, создав мощную индустрию. А что случилось после развала СССР? Беспощадной косой прошлась по нынешним «Вымиратам» демократия, отправив «гордых» двоюродных братьев викингов мыть сортиры престарелым сеньорам (и синьорам). Только истерически пищат загнанными мышами из-под европейского веника в экономическом углу бывшие эскортницы, которые, оказывается, «когда-то весь СССР кормили».
Кто они без нас? Без СССР? Будьте вы все навеки «осияны вашей демократией», крысы неблагодарные!
А американцы, или точнее, юсовцы, к которым дерьмократы ельцинского помёта, теряя тапочки и совесть, кинулись в объятия? Эти существа той ещё породы! Мой отец, работавший во время войны в МТС до изнеможения, а после войны – вообще на пределе сил, рассказывал, что сразу после Победы американцы стали у нас требовать   вернуть часть техники, выданной нам в период войны по «ленд-лизу». Это были студебеккеры и гусеничные тягачи. Те, кто гонял машины в Новороссийский порт, рассказывали, что американцы прямо в порту установили два огромнейших пресса, превращающих крайне необходимые в хозяйстве машины буквально в лепёшки. И как издевательство, иначе не скажешь, была сама процедура приёмки контролёрами автомобилей: обязательно с аккумуляторами, зеркалами заднего вида, с работающими поворотами, исправными двигателями, даже комплектами свечей. И ВСЁ шло под пресс. Отец рассказывал, насколько были потрясены люди, которые даже подкрашивали машины перед тем, как сдать. А потом эта техника, ставшая металлоломом, была частично затоплена в море. На фоне СССР, который направо и налево помогал всем безвозмездно, подобное кажется форменным издевательством. И вот эти твари были нашими союзниками?
Весна 1946 года изобиловала аномалиями. Небывалыми морозами, а потом непролазной грязью. Люди были голодные, обносились до предела. Хорошо было фронтовикам, у них была прочная армейская форма. Но плохо было с обувью. В ход пошли давно уже забытые постолы, этакие галоши из сыромятной кожи. Чтобы было тепло, их заполняли соломой или сеном. Но пока нет самого необходимого, например сахара, не то что конфет, даже пряники – небывалое лакомство. Нет вообще никаких стройматериалов, ни кирпича ни досок, ни кровельных материалов. Даже жилье, находящееся на балансе государства, в лице Коммунтреста, ремонтировать нечем. Надо восстанавливать порушенные города, сгоревшие сёла и деревни. У нас в станице, на хуторах в первые послевоенные годы стали появляться саманные, небольшие хатки с подслеповатыми окошками, крытые камышом. Жить-то нужно.
К нам явилась депутация из Коммунтреста. Они обратились к официальному владельцу нашего обветшавшего, но еще крепкого большого дома, к Спиридону Трофимовичу с предложением   дом разобрать, из него построить два дома, но меньших. Один – нашей семье, а другой – для Коммунтреста, который поселит туда учительскую семью. Но дедушка Спиридон отказался. Коммунтрестовцы, крайне недовольные, ушли, как говорится, восвояси.
Мама с колхозницами побывала в Ростове-на-Дону. Они возили кое-что из съестного в обмен на одежду. Она раньше была в городе, перед войной, это был цветущий город, а теперь все поразились тому, насколько он был разрушен. Жители ютились в остатках сохранившихся домов, в каких-то развалинах, в подвалах. Преступность достигла своего пика. Задержавшегося прохожего чистили до нитки. А карманы зазевавшихся станичников, приехавших в город, стоит им только задержаться в очереди, воры-карманники вырезали вместе с деньгами.
Символ 1946 года – хлеб. Но его нет. В колхозе колхозникам выдали по нескольку килограмм соевого шрота. Говорили, с этим помогала Монголия. Продукт грязноватый, в нем была шерсть, но это неважно, главное – он был съедобен, и даже питателен. Если шрот размочить, перебрать, добавить отрубей, подсолнечного жмыха, самую малость грубой муки, то можно испечь лепешку, так называемой ляцэнык. Мама долгие годы вспоминала своего бригадира Ивана Гавриловича Кутового. В ту тяжкую весну 1946 года они порой падали от голода. Если тяжело работающий человек не получает в нужном количестве хлеба, сахара, жиров, мяса, если ест только овощи и зелень, то его углеводный баланс нарушается. Видя то, что люди истощены до предела, бригадир на свой страх и риск из неприкосновенного запаса дал им по коробке (примерно 5 кг) пшеницы, сказав:
– Намэлэтэ на мэльнички мукы, напэчетэ ляцэныкив, нагудуйтэ дитэй, найистэсь сами, а вутром на роботу, бо робыть трэба.
И это был уже хлеб. А сам он за это самоуправство вполне мог загреметь в дальние лагеря. Лет этак на 15.
От автора. О голоде 1946-47 годов, я слышал не только от мамы, но и от детей войны, рождения 1934-37 годов, от моего двоюродного брата, шурина и других мужчин. Они, тогда совсем дети, обостренно воспринимали чувство голода. Ели какие-то корешки, зелень, жмых, лишь бы загасить голод. Зато неблагодарная Европа жрала от пуза. Горько признавать, что их благополучие было за счет издевательства над советским народом.
Голод объединял людей, и бригадира никто не выдал. Людская память на долгие годы сохранила имена председателей, бригадиров, завфермами, в то жестокое и безжалостное время спасавших от полного истощения, а если точнее, от смерти, своих колхозников, зачастую рискуя свободой, а то и жизнью. Им благодарны дети и подростки, работавшие наравне со взрослыми, отцы которых полегли на войне. Некоторые так и жили по бригадам и фермам. Мама, работая в 46-47 годах кухаркой бригады, выкраивала для них, всегда голодных, лишнюю поварешку затирки или галушек.  Все люди были поглощены заботами об урожае, и всё равно они жили надеждой на светлое будущее.
У мамы прибавилось забот, причём личных. Ее мать, моя бабушка Вера Филипповна, после похорон второго сына, моего дяди Никиты, так и не снимала черный платок. Осунувшаяся, ушедшая в себя, она уже неоднократно пыталась наложить на себя руки. Голодные, измотанные тяжелым трудом мамины сёстры, жившие с бабушкой, стерегли её. Все понимали, что уже ничто не вернёт здоровье несчастной женщине, высохшей от горя, душа которой уже давно погасла. Тот роковой день мама запомнила на всю жизнь, и рассказывала нам, своим детям. Маме «везло» на пророческие сны. Под утро ей приснился сон. Что видит она свою мать молодой и цветущей, но всю в чёрном. И тут же идёт отец, немолодой, измождённый, как в день смерти, когда его выпустили из лагеря заключённых. Он в чёрной черкеске, чёрной папахе, даже бешмет чёрный. Он молча взял мать за руку, и увёл с собою. Сон выбил маму из колеи, породил на несколько дней непреходящую тревогу. Вся в заботах трудового дня, она едва дождалась поездки в колхозное правление. Подгоняя Воронка, запряжённого в бедарку, она помчалась к родной хате. Запыхавшаяся, вбежала во двор. Её встретила пугающая тишина. нигде не видно мамы. Нет ни во дворе, ни в хате. Сердце бешено колотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди. Метнувшись в будку, пристроенную к хате, она увидела мать висящей в петле, привязанной к потолочной балке.
Глухой крик вырвался из горла моей мамы. Она не помнила, как пыталась вынуть мою бабушку из петли, как звала соседей, как прибежала моя тётя Татьяна, ее сестра, отлучившаяся на работу всего на полчаса. Этого времени хватило бабушки, чтобы наложить на себя руки.
На похороны и поминки бабушки тёте, работавшей на элеваторе, выделили муки, чтобы напечь хлеба. люди бережно заворачивали поминальный кусочек белого хлеба, и несли домой.
Пришел 1947 год, еще более голодный чем 1946-й. В апреле пришло время мне появиться на свет. Это случилось в нашем доме, я и поныне знаю в какой комнате, и в каком углу это произошло. Родовспоможение оказывала наша родственница Ефросинья Харитоновна. Тогда еще больница не была полностью восстановлена, и домашние роды не были чем-то необычным. Харитоновна была человеком прозорливым, и глубоко верующим. В ранней молодости она побывала на поклонении в монастырях, даже была послушницей в монастыре. Умела она предсказывать события и судьбы. Во всяком случае, она предсказала мне мою нелёгкую судьбу, и что я буду добро делать людям, но они мне не всегда. Рассказала об ангеле-хранителе, который будет спасать меня в трудную минуту, и наказывать моих врагов. Сбылось ли это? Скажу кратко: сбылось и на 100%, и всё еще продолжает сбываться.
Первое предсказание сбылось через три года после моего рождения. Вскорости разладились отношения отца с матерью, и отец решил завести другую семью. Сигнал надвигающейся беды мама получила при достаточно странных обстоятельствах. Их можно отнести к области мистики и эзотерики, но они были, и ей не привиделись. Всё началось с того момента, что несколько ночей подряд маму душила какая-то невидимая, но вполне осязаемая сущность. Ей на грудь накатывалось нечто тёмное, тяжёлое и осязаемое. От этого ей было трудно дышать, и страх сковывал все тело. Однажды она набралась смелости, и решилась пощупать, что это такое, и оказалось, что «оно» покрыто шерстью. Когда эти явления стали ей невмоготу, она поделилась со своей знакомой, пожилой и очень верующей женщиной-знахаркой, как бы сейчас сказали медиумом. Та посоветовала ей прочитать молитву «Да воскреснет бог. …», а если хватит сил, спросить: на худо или на добро. Очередной раз, когда оно стало душить маму, она начала читать молитву, и оно исчезло. Его не было несколько дней. И когда эта сущность её снова потревожила, мама, превозмогая спазм дыхания, и кое-как шевеля языком, слабым голосом спросила: на добро или на худо. И как она рассказывала, ее приподняло какой-то волной, и с утробным звуком «Ху!» она очутилась вместе с периной и тяжёлым одеялом в святом углу, пролетев через весь большой зал, где она спала. Больше сущность не появлялась никогда.
Вернемся к 1947 году. Главе нашего клана дедушке Спиридону уже было 84 года, здоровье его стало сдавать, и он стал болеть, правда, как говорится, на ногах. Незадолго до его смерти к нам вновь приехали из Коммунтреста. В ход пошли посулы и уговоры. Мол, вы уже не с состоянии отопить и поддержать дом в надлежащем порядке, по причине отсутствия в торговле не то что стройматериалов, но даже и краски. Уже скоро некрашеная крыша станет дырявой. Мол, вы же всё видите, времена какие, что хотите чтобы дом завалился? Зато мы построим вам, считай, что новый дом, зато меньший. Мама, державшая меня на руках, присутствовала при разговоре. Дедушка сказал докучающим коммунальщикам:
– Этот дом строился на века, вы еще попробуйте его разобрать. Половину лесоматериалов превратите в щепки, потому как умно разобрать у ваших рабочих не хватит ни ума, ни умения. Пусть стоит. Он еще свое отстоит. Вырастут внуки, дадут ему ладу. Я надеюсь на внука.
Не добившись результатов, коммунтрестовцы ушли, посмеиваясь над дедом.
Когда мне было месяца 3-4, умер дедушка. Чтобы сделать ему гроб, сняли доски, которыми был ошелёван фундамент задней стены дома. Еще раз отмечу, что время было голодное, и, чтобы напечь хлеба на поминальный обед и на церковные требы маме, как передовику производства, решением правления выписали муки. Отцу в МТС, как лучшему специалисту, выделили денежное пособие. Отпевали дедушку в Свято-Покровском храме, со всеми почестями. После, как рассказывала мама, всем дали по ломтику белого хлеба, люди крестились и благодарили. Белый хлеб тот год был лакомством, какие там конфеты и пряники! Поминальный обед был в самой большой комнате, в зале. Похоронили Спиридона Трофимовича похоронили рядом с моей сестренкой Надей. А еще в кармане дедушкиного пиджака осталось немного денег. так получилось. Мама говорила: может на том свете ему пригодятся.
Стали жить без дедушки. Теперь, по праву наследования, дом стал принадлежать моей бабушке Александре Васильевне. На склоне лет, анализируя времена ушедшие, полагаю, что многое из устоев семьи держалось на дедушке Спиридоне. Он был, по рассказам, строгим, но справедливым, и опять-таки, полагаю, имел влияние на моего отца, которого он, по сути, воспитал. Потому как после смерти деда отношения папы с мамой совсем разладились. На работе они видеться перестали, и моей маме, у которой был маленький, грудной ребенок, предложили работу на колхозной детской площадке (прототипы детских яслей и детсада младшей группы). Тогда декретного отпуска по уходу за детьми колхозницам не предоставляли. Сложно было с кормящими матерями. Отец стал задерживаться на работе до полуночи, бывало, что приходил домой поутру. Между родителями начались ссоры. Бабушка нередко занимала сторону отца. Когда мне было уже три года, отец стал уходить в новую семью, но с нами связь не порывал, мечась между двумя семьями. И чем я становлюсь старше, тем меньше я хочу быть судьей моим родителям. Год продолжалась эта неопределенность в отношениях, пока мать не поставила вопрос ребром: «Любишь – уходи, и оставь нас в покое».