Мой старый дом – эпох свидетель (Продолжение)

на фото – коллаж фотографий времён Великой Отечественной войны

Пришла же война жестокая и беспощадная, который еще не знало человечество. Трудно было представить, что не только Красной Армии придется вынести всю тяжесть войны, что она ляжет тяжким грузом на плечи женщин, стариков и подростков. Мирная жизнь с началом войны стала меняться на глазах. Отец, возвращаясь из МТС, тогда рассказывал, что в армию забирают не только людей, лошадей, но и автомашины, тяжелые трактора. Трактористов, комбайнеров, ушедших на войну, должны заменить женщины и подростки.  Каждому, уходящему на фронт, нужно было подготовить себе замену.  По колхозам ездили военные ветеринары и отбирали для нужд армии лучших лошадей. Элеватор круглосуточно отгружал зерно. Тётя Татьяна вообще не приходила домой, ночевала на работе. Началась, с большими трудностями, уборка зерновых. Урожай богатый.  Но всё идет на фронт. А с фронта вести приходят неутешительные. Жить в тылу становится все труднее и труднее. В октябре 1941 года на строительство оборонительных укреплений на Донском рубеже со всех колхозов и совхозов района направляют людей, гужевой транспорт, последние автомобили, Часть колхозниц, получив заплечные мешки с продуктами для солдат, отправились туда же. В одну  из групп попала и моя мама. Она впервые покидала станицу, родной дом, семью и шла в неизвестность. После работы на укреплениях её  оставили в воинской части. Ей пришлось быть подносчиком снарядов к артиллерийским орудиям, санитаркой. В одном из боёв она была ранена и контужена. Потом появится безстатусная когорта женщин-колхозниц, непризнанных участников войны. Наши войска отстояли Ростов-на-Дону, выбив танковую группу фон Клейста, занявшую город.

В декабре, исхудавшая после госпиталя, мама вернулась домой. На неё не успела нарадоваться семья, как ее вызвали в правление колхоза. Поскольку она умела шить, и дома была швейная машинка, именно ей поручили шить на дому казачью форму. Дело в том, что она в 16-летнем возрасте помогала шить форму для казаков – моему деду, её отцу. Оказалось, что в станице Брюховецкой поздней осенью стал формироваться казачий полк из мужчин непризывного возраста, добровольцев. Каневской район должен был экипировать и подготовить казачью сотню. Наверное, казаков обшивала не только моя мама, но зал в нашем доме стал швейной мастерской, естественно, на время. Машинка «Зингер» стрекотала и днем, и ночью. Маме выделили помощницу. Кроили и шили на нескольких сдвинутых столах. Сапоги шили в трудовых артелях, одна из них была неподалеку от нашего дома.   Мама шила бешметы, брюки и черкески. Всё необходимое ей поставляли. Где-то шили шапки-кубанки. Шашки, кинжалы ковали в колхозных кузницах, на лубзаводе и МТС.
1941-й год подходил к концу. Отец и мать получили очень мало зерна, на пропитание его не хватит. Семья наша и так уже жила «на подножном корму». Спасало домашнее хозяйство. Начавшийся 1942 год не сулил ничего хорошего. Нет керосина, нет одежды, мыла, самого необходимого. Вся тяжесть легла на плечи женщин, стариков, подростков. Двенадцатилетний мальчуган уже был полноценным работником.  В МТС тракторами рулят 15-летние мальчишки. Не хватает горючего, а особенно – запчастей. Отец — хороший механик-самоучка, стал заведующим мастерскими в МТС и одновременно техноруком МТС. Он наладил реставрацию изношенных деталей тракторов и комбайнов. Как ценный специалист, он пока «на брони». Весна 1942 года была чрезвычайно трудной. В неимоверно тяжелых условиях под колосовые, заняли площади даже большие, чем в 1941 году. Хлеб был нужен стране, армии.
Никто еще не знал какой она будет, уборка 1942 года.  А меж тем, хотя шла война жестокая и непримиримая, мои родители и знакомые полагали, что немцы на Кубань не придут. Бытовало официальное мнение, что, потерпев неудачу на Южном направлении, они ломанут на Москву. Спиридон Трофимович, отслеживающий по карте перемещение наших и немецких войск, высказал опасение, что немцы в этот раз пойдут на Юг, и не преминут прийти на богатую хлебом Кубань. Слишком она лакомый кусок для Гитлера. К лету поползли тревожные слухи, что немцы ломятся одним крылом на Кавказ, а другим на Волгу, в направлении Сталинграда.  На их пути Воронеж, и вновь Ростов. У Северо-Кавказского фронта мало солдат, танков, не хватает стрелкового оружия. С отца сняли бронь, и он ушел на фронт. В доме остались только старики и моя мама, да ещё маленькая сестра.
Предвестниками надвигающейся беды стали эвакуированные жители больших городов – Москвы,

на фото – эшелон людей. едущих в эвакуацию

на фото – состоятельная еврейская семья

Ленинграда Сталинграда, Воронежа. В наш большой дом поселили семью евреев из Ленинграда. Порядочные люди, интеллигентные городские жители эвакуировались, как говорится, в том, в чем стояли. Работоспособных членов семьи обеспечили работой в колхозе и питанием, хотя и скудным. Пожилого главу семейства Исаака Ароновича назначили водовозом. Моя мама обучала его обращению со спокойной полуслепой лошадкой. Тогда было дорога каждая пара рук, пусть и не совсем умелых. Вечерами Спиридон Трофимович беседовал с квартирантами. Мама тоже слышала их разговор. Исаак Аронович был директором винзавода под Ленинградом, Жена его — главный бухгалтер кондитерской фабрики. Дочь — главный экономист, сын — экономист соседнего завода. Зять, который был сейчас с ними — инженер.  Их, солидных, обеспеченных людей, с устоявшейся жизнью, война сорвала с насиженных мест, и вместе с двухлетним ребенком бросила в пучину эвакуации. Наша семья, как могла помогала беженцам. Как говорится, чем могли. Исаак Аронович удивлялся  небогатой жизни колхозников в столь благодатном краю. Он говорил, что если они уцелеют то обязательно помогут своим нынешним хозяевам вырваться из нищеты, что подрастет Лена, ваша дочка, привезете ее, мы устроим на учебу и жить она будет у нас. А ещё, он говорил, что у них припрятаны деньги и ценности, и закопаны две бочки выдержанного вина.  Придет день нашей победы, и мы откроем их для людей. Неподалеку квартировали молодые муж и жена, тоже евреи. Они умудрились как-то вывезти немного золота. Однажды они пришли к Исааку Ароновичу, и о чём-то долго с ним толковали. Потом Аронович рассказал, что Марк, так звали молодого супруга, хотел бы обменять часть  ювелирных украшений на 2 пуда муки.  И он искал того, кто способен произвести такой обмен.  Моя мама высказалось категорично, пояснив, что в ближайшей округе вряд ли у кого-то может быть столько стратегического продукта.  Колхозники уже давно жили, считай без хлеба, на подножном корму. Спиридон Трофимович, тут вообще отреагировал на все это крайне негативно. Он сказал:
— Знаиш, Еля, одным война горэ, другым — нажыва. Найдэця ще той, хто прыбэрэ до рук отэ золотышко. Мама, относившаяся к бригадиру своей бригады, пожилому степенному дядечке, с большим уважением, рассказала ему о золоте и муке. Прошли дни, и мама об инциденте совсем забыла, да только бригадир, подозвав ее как-то, с возмущением рассказал:
— Вот, представь себе, Лена, нашелся-таки один прохвост, обменял их золото на оклунок муки. Где только он ее спер. Помнишь, я тебе рассказывал, что один чудак, когда объявили о войне, стал биться в припадке в центре под репродуктором. Его же на войну по этой причине и не взяли. Теперь он бригадир в «Стране советов». Он, гад, хозяинует в тылу, пока нормальные мужики воюют.  На самом деле никакой он не припадочный. А я, наверное, откажусь от брони, пойду добровольцем в казачью часть. Не могу смотреть на таких гадов.
Постояльцев нашего дома эвакуировали куда-то дальше. Прощаясь, Исаак Аронович сказал, что данные им обещания остаются в силе. Он надеется дожить до победы. Ведь этот день обязательно наступит. (Опережу события, и отмечу, что планам этих добрых людей сбыться было не суждено. Уже поздней осенью, когда оккупанты были в Каневской, на наш адрес, неведомыми путями пришло без почтовых отметок, по живой почте, донельзя захватанное письмо без обратного адреса. Оно было от семьи Исаака Ароновича.

на фото – немцы обыскивают людей, отправляемых в концлагерь

Сообщала дочь,  что они попались в руки фашистов, и сейчас находится в еврейском гетто. Исаак Аронович умер, умерла дочка, мать уже не встает. Она благодарила Спиридона Трофимовича, моих бабушку и маму за все хорошее, что они для этой несчастной семьи сделали. Желала она всем выжить в этой страшной войне). 
А ведь шел только 2-й год жестокой, невиданной по своим масштабам войны. К тому времени положение на

фронтах стало ухудшаться. Над Кубанью нависла тревога. Ведь немецкие войска идут в Черноземье, на их пути Воронеж, а потом – Ростов-на-Дону. Их цели — Кавказ, Северный Кавказ, Закавказье. Но этого им мало.  Они нацелились на Поволжье и важный стратегический центр — Сталинград.  Но паники, как рассказывали старожилы, не было.  Скот давно уже грузят в вагоны, и везут на мясокомбинаты и военные скотобойни. Идет битва за богатый урожай 1942 года. Зерно, с колес, грузят в вагоны и отправляют дальше. Уборочная страда началась раньше, и причиной тому — приближающиеся немецкие войска. Мама не помнила такого накала работ. Хлеб косят и молотят днем и ночью. Мама почернела от работы, похудела, почти не бывала дома. Постоянно звучат призывы убрать хлеб до зернышка. К концу июля 1942 года вопрос уборки встал особенно остро. Что не  удастся убрать – сжечь.   Фашистам ничего не должно достаться.  В станице – мирная жизнь. Но Спиридон Трофимович, хоть и пожилой, а днями пропадает в колхозе. Всем есть работа. В доме только бабушка Александра Васильевна с моей пятилетней сестрой.  В станице идет фестиваль детских кинофильмов, их смотрят в основном малолетки. Дети постарше – все в работе. В августе в станице будет колхозный фестиваль патриотических кинофильмов. Но никто – ни мои родные, ни каневчане еще не знают, что очень скоро придет другое кино, жестокое и кровавое.
Пошли слухи, что наши войска обороняют Ростов, и бои уже идут под Кущевской, где воюет 17-й кубанский кавалерийский корпус. Там есть и каневские казаки. Ведь Донская линия обороны не выдержала, и пришлось сдать не только Ростов, но и Таганрог.  Угроза прорыва немцев на Кубань стала реальностью.  Всё кружится, как в гигантском калейдоскопе. Трактора с жатками, комбайны, работают круглосуточно. Технику ремонтируют тут же, в поле. И уборка, и ремонт – при свете факелов.  Ячмень, пшеницу косят не только допотопными конными жатками, но и вручную.  Работают и стар и млад. Одновременно трактора отправляют в эвакуацию. Учреждения, партийных и советских работников, гонят скот. Моя мама в числе гуртовщиков тоже отправилась в потоке эвакуированных. (То, что происходило там, в полной мере было описано мною в повести «Женская доля». Автор). Короче, немцы выбросили десант под Тимашевской, и последней группе эвакуированных пришлось вернуться в станицу. Немцы беженцев не трогали. Но сытые, откормленные, в куцых, мышиного цвета мундирах, глубоких касках, с винтовками и автоматами, они с презрением смотрели на людей. Гуртовщики из колхоза им. Ворошилова пригнали скотину домой, в колхоз. А в станице уже хозяйничали немцы. Явившись домой, мама узнала от стариков неутешительные новости. Во-первых, в её колхозе уже не председатель, а староста, назначенный немцами. Он бывший бригадир, удрал с фронта, и теперь прислуживал оккупантам. Жизнь на глазах менялась. Незамеченные ранее в чем-то предосудительным, одностаничники надели полицейскую форму, и пресмыкались перед фашистами. А еще появились румынские солдаты и офицеры. Эта солдатня уже в первые дни оккупации стала грабить жителей.

на фото – идущие фашисты

Начались аресты людей, неугодных новой власти. К этому процессу оккупанты подключили полицаев. На нашем квартале жила жена дивизионного комиссара. Детей у них не было, а муж служил, похоже, в «горячих точках» (говоря современным языком), и не часто приезжал на побывку. В семье политкомиссара был полный достаток. У них был батарейный радиоприемник, патефон, ковры, хорошая мебель, дорогостоящая одежда, отрезы дорогих тканей. Ее полицаи и попытались арестовать в первую очередь, но её кто-то предупредил, и она сбежала. Зато полицаи все разграбили, не погнушались даже примусом и сковородками. И тут случилось следующее. Бабушка послала мою маму на чердак дома, чтобы набрать сухих фруктов и фасоли. За лежанкой та обнаружила соседку-беглянку, которую по всей округе искали полицаи. Мама была с нею знакома. Беглянка рассказала, что ей удалось убежать от полицаев самый последний момент, и вот теперь, сменив несколько мест, она нашла тут убежище. Мама предупредила её, чтобы та днем с чердака не спускалась.  Сама стала приносить еду, дала тёплую одежду. Рассказала об этом она и Спиридону Трофимовичу. И вот в один из дней в наш двор валились полицаи. Навстречу им вышел хозяин. Два полицая, увидев своего бывшего командира учебной полусотни, немного стушевались.   Хоть было это при I Мировой войне, но они его еще помнили, и начали с воинского приветствия бывшего наставника. Два других полицая порывались начать поиск комиссарши с чердака. Но полицай по фамилии Гробовик оттолкнул их, и начал по высокой лестнице подниматься на чердак. Дом с этой стороны был очень высоким. Добравшись до дверки, и открыв ее, он для виду заглянул внутрь и огласил:
— Ныкого там нэмае, цэ  вы дурни,  прыдумалы.  Свырыдон Трохвымовыч наш чоловик. Шоб вин, та ховав комыссаршу!  
Позаглядывав в будку, сараи, и даже в комнаты, они удалились. Моя мама, и спрятавшаяся на чердаке женщина, перепугались вусмерть. Особенно та женщина, Дарья. Спиридон Трофимович же оставался невозмутимым, и меж тем заговорил чисто по-русски:
— Лена, ты не бойся, все уже прошло. В эту же ночь отправь женщину к моей родне, там у них с Гражданской есть хитрый закуток. Пусть у них и пересидит. Там ее никогда не найдут.
А дом молчаливо взирал на людские тревоги и страдания. Но встреча моей мамы с новой властью была, увы, не последней. Через несколько дней явился полицай, и сказал маме, что ей надо выходить на работу в колхоз. За непослушание — расстрел. Пришлось маме подчиниться. О том что было там – потом. Наверное, через месяц, а может и больше, когда она была дома, раздался громкий стук в ворота.  Она как раз шила в зале, и все хорошо слышала. Через дверь парадного входа она вышла во двор и к воротам. У ворот стояли два немца. Один молодой, белобрысый, по всему — офицер, и с ним солдат. Мама глянула на молодого, и у нее вырвалось:— Что ещё прикажете? —  и тут белобрысый взбеленился, начал орать, причём неплохо по-русски: 

на фото – допрос женщины двумя фашистами

— А это Сталин вам приказывает! Ты любишь своего Сталина!  Я тебя
 застрелю! Доберемся и до Сталина! — и вытащив из кобуры «вальтер», стал тыкать им маме в лицо. Услышав крики, выскочил Спиридон Трофимович. Начал объяснять немцам на смеси немецких и русских слов, что молодая женщина контужена, и у нее неладно с головой. Выглянувшей бабушке он скомандовал:
— Неси сало и яйца!
 Не прошло и минуты, как дедушка уже совал в руки немцам сито с яйцами и кусок сала. Немец, что постарше, похоже унтер-офицер, забрал подношения, стал тянуть офицеров за рукав. Они перекинулись словами, и похоже, тот офицера уговорил. Немцы развернулись, и пошли вдоль улицы. На сей раз беда миновала.  Ещё не раз посетит она наш дом, и не раз, в силу определенных обстоятельств, вокруг него будут вертеться события, и он окажется в их центре. Мама, вернувшись из эвакуации, в силу ранее описанных обстоятельств была вынуждена идти работать в колхоз им. Ворошилова. Дело в том, что немцы колхозы не разогнали, а всех бывших колхозников взяли на учет и ввели всеобщую трудовую повинность. Привыкший грабить покоренные страны, они сразу оценили возможность новых оккупированных территорий, и стали реквизировать в первую очередь скот, птицу, свиней, а еще шерсть, молоко, и всё съестное, что попадается в руки. Оккупанты намеревались остаться на Кубани навсегда. В колхозе имени Ворошилова (он остался без имени) вместо председателя назначили старосту, в прошлом

на фото фашисты и полицаи разговаривают с колхозниками

лодыря и пьяницу, в общем, человека никчемного, но показавшего новой власти особую преданность. Труд колхозников был не только подневольным, недовольство вызывало ещё и скотское отношение к ним. Соответственно, подневольные вредили как могли. Используя безграмотность и отсутствие хлеборобских навыков у старосты, колхозники ссыпали зерно в амбар с дырявой крышей, и в сильный дождь оно намокло. Стало прорастать. Желая оправдаться перед новой оккупационной властью, староста заставил колхозников молотить днем и ночью, организовав аврал.  Итог: кто-то засунул в сноп шкворень полуоси косилки. Естественно, молотилка надолго вышла из строя. Вот тут-то в наш дом опять явились полицай, арестовали маму, а потом еще и двух колхозниц.  В полиции были разборки, но не все полицаи были сволочами. Нашелся человек, который потребовал выслушать колхозниц, и разобраться. В ходе допросов мама и её подруги свалили всё на старосту. Мол, за крышу мы старосте говорили, но он ничего не предпринял.  А шкворень попал в молотилку из-за того, что нас подгоняли, не давали возможности проверять снопы. Вот и доработались, что в сноп попала железка. Полицаи были вынуждены отпустить колхозников, и мама вернулась домой. А потом внезапно староста пропал, а через 10 дней появился какой-то потухший, с перевязанной трясущейся головой. Куда-то исчезла его былая прыть, даже голос поменялся. Хотя за день до своего исчезновения он перед всеми колхозниками комментировал с восторгом «воспитательную акцию», которую организовала комендатура в лице полицейского аппарата перед правлением колхоза «Большевик». Тогда полицаи подвергли публичной порке в присутствии колхозников, собранных со всех колхозов, двух молодых парней, отказавшихся работать на немцев. Случившиеся со старостой колхоза прокомментировала вездесущая Горпина Карповна:
— Ой, дивчата, довыслужувався  пэрэд  нимцями  наш староста. Хтось дэбэло управыв йому мозгы  крипкою частоколыною. Та так  гарно, шо вин насылу оклыгав!
А ведь этот холуй угрожал моей маме, что сдаст ее в гестапо.  И вот он предстал перед колхозниками олицетворением кротости и миролюбия.  «Потухли» и трое его помощников, особенно бригадир, с которым у моей мамы и ее подруг были постоянные конфликты.
Спустя время в колхозе произошел еще один инцидент. Румыны сделали налёт на колхоз, да поживиться уже было особо нечем. Немцы до этого преуспели с реквизицией. Румыны прихватили пару племенных лошадей. И это у них получилось по той причине, что немцам уже было не до чего. В воздухе веяло тревогой. Наши войска наступали, и скоро им всем придется драпать. На возмущение колхозников румыны вообще не реагировали. Подруга мамы — Полина, вообще была готова вцепиться им в горло. Она-то и предложила вернуть лошадей, выкрав их у румын по принципу: «Вор у вора украв». Три дня девчата с моей мамой отслеживали румын, дожидаясь благоприятного момента. А когда «реквизиторы» перепились, коней у них увели. Почувствовав своих, лошади не издали ни звука. Коней спрятали в колхозе имени Фрунзе на дальнем полевом стане. Румыны обратились в полицию, и вновь в наш дом нагрянули полицаи не найдя ничего, они сделали обыски и у других колхозниц. Девчата же и виду не подали, что это сделали они. Когда обыск делали в нашем доме, Спиридон Трофимович с усмешкой  сказал полицаям:
— А вы еще в дом загляните, может кони там? Да не там вы их ищете!
Те месяцы оккупации станицы наша семья, как и все население, переживало с большими трудностями. Во-первых, всех заставили перерегистрироваться в оккупационной регистратуре. Я ещё подростком видел в паспорте бабушки штамп о регистрации с фашистским орлом и свастикой. При регистрации выявляли неблагонадежных с точки зрения фашистской власти. На кошку и собаку нужно было платить налоги. Корову не реквизировали, но на пункт сбора необходимо было сдавать молоко. А кроме этого, требовали сдавать ещё яйца и шерсть овец. Хлеба не было, если кто-то добыл немного пшеницы, то её нельзя было смолоть на мельнице. По распоряжению оккупантов можно было смолоть один раз в месяц не более 6 кг, и не пшеницы, а зерносмеси, то есть суржи. Нашу семью сильно спасало то, что выросло в саду, да на огороде, а еще и корова. Почти как в голодовку. Зато полицаям были все привилегии. Их жены и дочери красовались в нарядах, пошитых из  отрезов, изъятых у людей, которых они подвели под расстрел. Полицаи были первыми мародерами, а за ними шли румыны. Особенно от румын страдали жители районного центра, потому что там дислоцировалась два румынских эскадрона. Немцы не мародёрствовали, но они периодически проводили реквизиции в помощь германской армии тёплой одежды, обуви, особенно валенок. Такие «реквизиторы» были и в нашем доме. Пришлось отдать полушубок и две пары валенок. Немцы сформировали из подонков-предателей карательный отряд, так называемую «казачью сотню», из ста головорезов.  Это они были виновниками, наряду с офицерами из зондеркоманды СС-10А, в массовых расстрелах на лубзаводе, и гибели 17 человек из трёх парашютных десантов, десантировавшихся в район Челбасского лесничества. В течение 6 месяцев оккупации полицаи из карательного отряда шастали по всему району, разыскивая коммунистов, активистов, комсомольских вожаков, членов семьи офицеров и политкомиссаров. Вся станица жила большой надеждой, ожидая освобождения от оккупантов. Спиридон Трофимович — глава нашей семьи, помогал священникам в открытом немцами Покровском храме. Он рассказывал моей маме, а потом она потом уже мне, как районный атаман  Савва Черныш выдавал свою дочку за немецкого офицера. Свадьбу учинили в духе казачьих традиций. Жених и невеста  в отдельных экипажах, в сопровождении отряда конных полицаев прибыли в храм для венчания. Полицаи были все в черных черкесках,  черных папахах, у каждого рукав был перевязан платком. Невеста в подвенечном платье, в фате, жених был в парадной форме. А потом атамана было гульбище, куда были приглашены немецкие и румынские офицеры, военный комендант майор Энгель, служащие оккупационной администрации и другие гости. Богато накрытые столы буквально ломились от еды и спиртного. В то же время каневчане голодали, топить было нечем, освещать жильё нечем.
 От автора. Когда я учился в старших классах школы, мне показывали парня, такого рыжего, чем-то похожего на немцев из трофейных кинофильмов. Он был старше меня года на 3-4. Его мать была замужем за немцем, немец ушел со своими.  Она, оставшись в станице, родила этого мальчика. До сих пор не знаю, был ли это внук районного атамана, или это другой ребенок. Юноша учился в школе, его не третировали, только шептались за его спиной. Между тем, в народе была велика ненависть не столько к немцам, сколько к грабителям и насильникам – румынам. Году в 1965, не то в 1966, какой-то парень решил пофорсить, явившись на танцплощадку в  старый дом культуры в невиданном тогда ещё головном уборе, наподобие финского кепи. Тогда на танцах было несколько враждующих молодежных групп: Мыгрынка,  Загребля, Бакай, Солона, Краинка  и Нефтяники. Тон задавали «мыгрынци», отличавшиеся непредсказуемостью. Увидев парня в кепи, они воззрились на него, и после некоторой паузы один из этой группы выкрикнул:
— Тю, румын!
Толпа подхватила крик, дружно заржав, и выразив свое возмущение диким посвистом. Короче, парня освистали, и больше его на танцах никто никогда не видел. Парень был опозорен.
А между тем звуки артиллерийской канонады неумолимо приближались, вызывая тревогу и смятение в немецко-румынском гарнизоне. Первыми не выдержали румыны. Сначала группками, а потом и большими группами они двигались по двум основным улицам— Красной и Почтовой, пересекающих станицу с северо-востока на юго-запад. В какой-то из дней в наши ворота постучали. Время уже было позднее, и дедушка Спиридон вышел с фонарем. Перед воротами стояла группа румынских солдат, с двумя подводами и несколькими верховыми лошадьми. Замерзшие, небритые, в куцых шинелишках, голодные, бесславные воины не менее бесславного маршала Антонеску просились на постой. Вели они себя без присущей им наглости. Дедушка только покачал головой. Делать нечего, наш дом был самым большим во всей округе, а они, какие ни есть, а люди. В комнате, где топилась печь, им настелили соломы, и солдаты покотом улеглись на полу. А один из них, умевший говорить по-русски, беседовал со Спиридоном Трофимовичем. Моя мама слышала весь их разговор. Для пожилого солдата это была не первая война. И то, о чём говорил румын-ветеран, вызвало у мамы сначала радость — так вам всем и надо, а потом — сострадание. Он такой же, как и она, хлебороб, и винтовку взял в руки не по своей воле. Проклиная Гитлера, он не жалел дурных слов в адрес Антонеску, и называл его псом. Он винил германского фюрера в том, что тот развязал эту войну, а Антонеску — за участие в ней Румынии. Ища сочувствия, он стал перечислять всех своих десятерых детей, загибая пальцы рук. И, загнув, мизинец, он запричитал, что его самому меньшему сыну всего два года. Его семья

на фото – румынские солдаты времён Великой Отечественной войны

живет впроголодь, и у них не каждый день бывает даже мамалыга. И он, многодетный отец, ненавидит эту войну, оторвавшую его от семьи, от крестьянского труда. До войны в его хозяйстве была всего одна лошадь и клочок земли, где он сам сажал кукурузу и выращивал немного пшеницы. Им и в мирное время хлеба не хватало. А о нынешнем и говорить не приходится, потому как хозяйство его разорено войною. Утром румыны стали собираться в дорогу, попросив немного сена для лошадей. Мама, доившая корову, налила ему два котелка молока. Прощаясь, тот самой русскоговорящей солдат поблагодарил хозяина за сено, за молоко, и сказал:
—Передай спасибо вуйку (дядьке), что приютил нас на ночь, а тебе, домна (хозяйка), чтобы пришел с войны невредимым твой хозяин…
Он вытер обшлагом шинели набежавшие слезы. А мама долго глядела им вслед, и в её взгляде не было той ненависти, что ранее, к этим несчастным людям, ставшим заложниками затерянный Гитлером военной авантюры. Да, ещё румыны оставили в нашем дворе захромавшую лошадь, и мама отвела ее в колхоз. Там каждая тягловая единица была на счету. Лошадь прижилась в бригаде, где трудилась моя мама, и получила кличку Румынка. После войны она постарела, и возила бочку с водой, из которого пили уставшие колхозники.
 Шли последние дни января 1943 года. Не за горами долгожданное освобождение. И чем оно было ближе, тем невыносимее было жить, а еще труднее — уцелеть. Уцелеть в аду бесчинств, поборов, издевательств со стороны полицаев, бесившихся, чуя свой бесславный конец. По станицы поползли слухи, что черная сотня планируют учинить резню, так сказать, на прощание, вырезал оставшееся семьи «городовыкив и комыссарив». Да нашлись патриоты, предупредив предполагаемые жертвы. А те вовремя исчезли из станицы. Времени на поиски жертв у карателей не оставалось. На базаре, куда мама пошла за новостями, ей сказали, что наши уже в Тихорецкой, и скоро уже будут у нас. А еще стало известно что на Мыгрынке  повесились два полицая, боясь возмездия за предательство. Но это были не самые подлые. А те, на ком была кровь невинных жертв, те рванули кто куда. Потом их будут искать аж до 70 годов. Мама знала одного  из повесившихся. До войны он был передовым трактористом, о нем писали газеты. Что толкнуло его на путь предательства? Не найдя выхода, он свел счеты с жизнью…
Люди на базаре говорили, что наши войска будут со дня на день. К тому же отступающие войска без прежней бравады уныло двигались через Каневскую в направлении Краснодара. Парадокс:  немцы героями, без боя вошли в Каневскую, и трусливо, без боя, её же и покинули.
И вот пришел тот самый день освобождения, 4 февраля 1943 года. Утром многие каневчане устремились в центр станицы. Там уже были наши солдаты. Как рассказывала мама, сплошь небритые, исхудавшие и усталые. Их обнимали и  плакали. Жители радовались долгожданному освобождению, и тому, что сами остались живы. Они совали солдатам скудную еду, и благодарили, благодарили, благодарили….  
А солдаты, в очень поношенном обмундировании, несли на своих лицах   печать тяжести войны, скорбь по погибшим товарищам, горечь поражений, радость побед.  Наши войска уже гонят фашистов с Кубани, и уже недалёк тот день, когда вся Кубань будет освобождена. С первых дней советская власть стало утверждаться прямо на ходу. Самое трудное, после разрухи, оставленной оккупантами, было организовать солдатам баню, питание. В колхозе имени Ворошилова провели собрание. Представитель только что восстановленного райисполкома доложил, что идет массовое освобождение Кубани. Родине нужен хлеб, поэтому задача – не только восстановить колхозы, но и успешно провести осенний сев. На собрании выбрали председателя колхоза, правление, назначили некоторых бригадиров полеводческих бригад.  По решению  райисполкома была назначена комиссия по учету зерна, скота лошадей, быков, сельхозинвентаря. Маму вновь назначили звеньевой полеводческого звена, и избрали в правление колхоза. Буквально через несколько дней маму с другими колхозницами мы вызвали в сельсовет, где им выдали котомки с продуктами, чтобы доставить их бойцам одного из соединений 89-й Армянской дивизии. И получилось так, что их путь пролегал через потом уже ставший трагически известный хутор Гарбузова балка. То, что они увидели там, на второй день после боя, не поддается описанию. Мама всё это видела своими глазами. Под хутором погибло немало наших бойцов, а с ними 300 молодых призывников из Брюховецкого, Староминского, Каневского, и Павловского районов. Увидеть ручьи уже застывшей крови, молодых, еще безусых ребят, раздавленных танками. Такого моя мама не видела даже в боях под Ростовом. Вернувшись домой, и ещё толком не придя в себя,  ей вместе с группой колхозниц колхоза имени Ворошилова пришлось участвовать во вскрытии  могил в местах массовых расстрелов на лубзаводе.  Кроме колхозников, во вскрытии участвовали рабочие  лубзавода, ряда предприятий, медики, работника НКВД. В могилах были обнаружены изуродованные тела мужчин, женщин, детей. Тела вперемешку были сброшены в ямы для замочки конопли, и засыпаны землей. У многих были следы истязаний, пулевые и ножевые ранения.  На опознании было много жителей станицы. Кто-то нашёл среди жертв родных и близких. Часть жертв опознать так и не удалось. Но не было предела волю матерей, опознавших сыновей, дочерей, горю жён, опознавших мужей, горю родных, томимых неизвестностью о судьбе близких.  Были обнаружены тела десятерых парашютистов, а среди них, — со следами страшных прижизненных мук нашли тело   радистки Вали Гальцевой. Раскопки длились несколько дней. Тела парашютистов мыли и отогревали в сушильных камерах лубзавода. Одежду для них собирали жители станицы. Гробы с парашютистами были установлены в фойе кинотеатра «Родина». На прощании побывала и моя мама. Длилось прощание несколько дней, люди все шли и шли. Было принято решение перезахоронить в станичном парке не только парашютистов, но и членов партийно-хозяйственного  и комсомольского актива.
Сразу же после освобождения станица стала большим или фронтовым госпиталем.  Базовый, конечно, был в райбольнице, остальные госпиталя  были размещены в школах, в здании сельскохозяйственной школы. Не хватало медикаментов, белья, кроватей, бинтов, всего самого необходимого для лечения. Маме пришлось побывать в госпитале, оборудованном в межрайонной колхозной школе, известной как школа РКШ. Часть раненых лежала на полу, прямо на соломе. Ухаживать за ранеными помогали жители, среди них школьники старших классов. Еду варили на кострах прямо во дворе. Администрация госпиталей просила оказывать помощь топливом, продуктами, бельем, кто чем может.  Явившись домой под впечатлением от увиденного, моя мама поделилась со свекром Спиридонов Трофимовичем. Она говорила, что её потрясло, когда она увидела молодых солдат, у которых нет рук или ног. Они же еще и на свете не жили. Посоветовавшись дома со свёкром и свекровью, она взяла в колхозе арбу, куда погрузили немного дров, а еще большие брикеты высушенного коровьего навоза, похожие на саман. При горении они давали много тепла.   В арбу она положила продукты, кое-что из белья, а также рулон марли и отвезла все в госпиталь.  На  постой  в наш дом определили 2 легкораненых офицеров. Первый, молодой, в чине старшего лейтенанта, а другой — капитан постарше. В первую же ночь мама проснулась от стона, доносившегося из комнаты постояльцев. Пришлось зажечь лампу и выяснить, что случилось. Оказалось, что было плохо молодому офицеру осмотрев раненую руку в гипсе, мама почуяла неладное. Вспомнив свой опыт санитарки в боях под Ростовом, она, недолго думая, разломала гипсовую повязку, и освободила место предполагаемого абсцесса. В таз хлынула кровь с гноем. Обработав рану и перебинтовав участок руки, лишенный гипса, мама решила оставить всё до утра. Утром она проверила своего подопечного. Ей показалось сначала, что тот умер, но капитан успокоил её убедив, что раненый спит подозвал еще и Спиридона Трофимовича, и тот подтвердил::
— Детка, не трожь его. Он, бедный, много суток не спал, не буди его.
 Только на третьи сутки молодой проснулся. Мама принесла ему еду, и в  разговоре старший лейтенант сказал, что его зовут Александром, и родом он из Ленинграда. У него там осталась семья, и от них нет никаких вестей. Выглядел  он не только голодным, но и очень уставшим. Слушали разговор, Александр рассказал, что он командир пехотной роты, и воюет с первых дней войны. До его ранения рота уже не раз обновляла свой состав, насколько велики были  потери. Как и в прежние разы, ему прислали безусых мальчишек, не обученных и не готовых действовать в военной обстановке.  В последнем бою во время бомбёжки, они бежали от страха, то неведомо куда, то сбивались в толпу, теряя рассудок. Они сбежались под его защиту, а он, пытаясь навести хоть какой-то порядок, потерял бдительность и поймал в предплечье вражеский осколок. У него раздроблена кость, и он перенес легкую контузию. Так перед моей мамой в очередной раз война предстала в своей бессмысленной  жестокости. Ведь в том бою командир потерял до половины своей роты. Некоторые ребята погибли, даже не сделав ни единого выстрела. Мама заплакала, а моя пятилетняя сестра стала ее успокаивать.  Утерев слезы, мама попросила мою пятилетнюю сестру почистить дяде куриное яйцо, потому как у него болит ручка. А та, заложив руки за спину, заявила, что это мол, не мой папа, я не буду ему чистить. Мама не успела ничего сказать, как Александр прижал ребенка к себе, погладил по голове, приласкал. И в глазах его была такая печаль, что моей мамы навернулись на глазах слёзы. Александр пояснил, что у него в Ленинграде осталось примерно такого же возраста дочурка. На свои вопросы о судьбе семьи он ответов не получал. Еще одна человеческая судьба, еще одна трагедия. А сколько их в этом жестоком мире, истерзанном войной невиданных масштабов?
Меж тем раненая рука Александра не заживала. Вернувшись домой вечером с работы, мама застала его собирающимся в дорогу. Его вместе с другими ранеными отправляли в армейский хирургический госпиталь. Скоро должен был прилететь за ними самолет. Капитана уже отправили долечиваться по месту жительства, куда-то под Армавир. Мама, как могла успокоила офицера, но в душе понимала, что ампутации ему не избежать. Тепло расставаясь с нашей семьёй, он пообещал, что из госпиталя он обязательно напишет письмо. А на следующий день мама получила из госпиталя письмо от отца. Он писал, что был легко ранен, и что его скоро отпустят долечиваться домой. А ещё он писал, что прошел слух о том что с фронта отзывают специалистов сельского хозяйства, кто родом с Кубани, для подъема колхозов и МТС. Семейной радости не было предела. Бабушка, потерявшая на войнах уже двоих сыновей, молила бога, чтобы он сохранил ей младшего.
Наступала весна. В один из дней колхоз имени Ворошилова приехали военные. За моей мамой председатель даже прислал свою линейку.  Мама терялась в догадках, и удивлялась такой поспешности. А когда ее привезли в райбольницу, где был военный госпиталь, вообще растерялась. Пыталась узнать у своих сопровождающих, но те сами толком ничего не знали. И только после прохождения медкомиссии у военных врачей ей объяснили, что в их доме решено разместить штаб из нескольких офицеров и охраны. Она мобилизована в качестве вольнонаемной на время пребывания штаба, будет выполнять обязанности повара, и она лично несёт всю полноту ответственности за качество приготавливаемой пищи. Её обеспечат продуктами и всем необходимым Ей и членам её семьи теперь из дома отлучаться запрещено, как и общаться с кем-либо. После подписания необходимых документов её доставили домой. А там её уже ожидал военный, с которым решались все основные хозяйственные вопросы. Туда входила поставка продуктов, недостающей кухонной посуды, даже дров. Уже вечером должны были прибыть 4 офицера штаба. Мамина семья уже привыкла за эти годы к частому появлению разнообразных постояльцев. Но на этот раз они были не простыми людьми. Маме тот же пришлось приступить к готовке ужина для новоприбывших. Было, конечно, интересно, кто они такие, если все закрутилось в одночасье и так серьезно. Они приехали, вошли в дом, мама

на фото – офицерский штаб

провела гостей в зал, самую большую комнату. Там она им всё показала, и они начали обустраиваться. К большому комоду придвинули столы, разместив их вдоль зала. Мама, доложила, что ужин уже готов. Офицеры умылись, привели себя в порядок. Мама между тем накрыла на стол. Встал вопрос где спать, но старший из них — крепкий, осанистый, с явной сединой и орденами на груди, среднего роста, сказал, что они привыкли к полевым условиям, и разместятся на большом сундуке, столах, и даже на полу. Лет ему было примерно 50, и на погонах, лежащих на широких плечах, было по три звезды. Похоже он любил командовать, а еще любил чтобы его слушали. Был он немногословен, разговаривал с украинским акцентом, и на собеседника глядел внимательно, слегка прищурясь. Он носил очки, но кажется этого стеснялся, и при случае прятал их в карманы кителя. Второй офицер, худощавый, выше среднего роста, очки носил постоянно. У него было по две звезды на погонах. Из-под очков смотрели добрые внимательные глаза. Возрастом он был моложе полковника, и маме он показался очень интеллигентным и воспитанным. Звали его Андреем Семеновичем, командира — Иваном Кондратьевичем. Третий офицер был полной противоположностью двум другим. На погонах у него было по одной звезде, похоже майор. Худощавый, чернявый, быстрый, как ртуть, он напоминал обличьем уже от описанного ранее Исаака Ароновича.  Похоже, он был их роду-племени. У него был быстрый цепкий взгляд, а габаритный хрящеватый нос, казалось, обнюхивал все: людей, предметы, воздух. От него исходила скрытая опасность, которую мама почувствовала сразу. Представился он Моисеем Марковичем. Спросив маму бесцеремонно о возрасте, он сказал, что старше ее на 10 лет, и что по всем возникающим вопросам нужно обращаться к нему. При этом он подчеркнул, что всем необходимо соблюдать тайну и никому о постояльцах не рассказывать. Четвёртый офицер был капитан, было ему уже за 30. Лицо его было добрым и улыбчивым. От него исходил оптимизм и доброжелательность.
Постояльцы обустраивались, на столах появились карты, горы бумаг, телефонный аппарат, а еще ящик с ручками, кнопками, рычажками – радиостанция. Появившиеся вскоре солдаты протянули антенну, спрятав ее за печной трубой, чтобы она не бросалась в глаза. Вновь появившиеся старшина вместе с солдатом привезли на военной повозке мяса, белой муки, масла, картофеля, крупы. Не забыли даже лавровый лист. Теперь русская печь, что была в пристройке к дому, горела весь день. Маме нужно было готовить завтрак, обед и ужин. Пригодился её опыт бригадной кухарки, а еще то, что в родительском доме ей приходилось ставить на всю семью. Даже бабушка была в помощницах у мамы. Спиридон Трофимович, по просьбе полковника, зорким взором приглядывал за порядком, и если нужно — помогал на кухне. У маминых подопечных были свои гастрономические пристрастия. Полковник любил украинский борщ, и галушки с мясом на второе. Моисей Маркович — блины с мясом. Андрей Семенович — вареники и пельмени. А капитан, который попросил звать его Алексеем, имя свое произносил с белорусским акцентом, говорил:
— Я им усё, а найкраще — бульбу с мясом.
Квартиранты завели такой порядок, что Моисей Маркович доводил маме содержание меню на следующий день. Уже через два дня мама удостоилась особой благодарности Ивана Кондратьевича. Ему так понравился кубанский борщ, что он его ел не только на обед, но и на ужин.  С первых же дней ритм жизни нашей семьи был подчинен распорядку работы штаба, перешедшего на ночной режим. С сумерек начиналось движение. Подъезжали автомашины, прибывали верховые. При закрытых ставнях шла непрерывная напряжённая работа. К потолочному крюку была подвешена огромная керосиновая лампа. Две лампы поменьше разгоняли по углам темноту. В отдельные дни появлялись еще два молодых офицера, помогавшие Алексею печатать и оформлять документы. На следующий день после вселения штаба появился часовой с винтовками и подсумками, в солдатской шинели. Он был похож не то на калмыка, не то на бурята. Моя бабушка только всплеснула руками при виде часового, и ёмко прокомментировала:
—Ще й карячконогый!
Отсутствие «вида» дополняла затасканная шинель, потрёпанное обмундирование, ботинки с обмотками. Он питался где-то на полевой кухне, и ходил туда с котелком.
У мамы на кухне не было недостатка в продуктах. Она удивлялась американской тушенке и сгущенному молоку в больших банках, а также невиданному кофе. С макаронами свиная и говяжья тушёнка была великолепной. Мама, у которой душа болела за отца, бывшего на войне, очень сочувствовала солдату-часовому. Путь в дом ему был заказан, разве что дров принести. Он днем спал в будке, а когда холодно, — в тёплых сенях, или в пристройке. Ночью он был обязан охранять и дом, и территорию двора. Мама, видя, что солдат голодный, стала его подкармливать. Через несколько дней он повеселел, на щеках появился румянец. Это не прошло незамеченным мимо Моисея Марковича. При очередном разговоре тот, глядя в глаза, вежливо сказал:
— Вы, хозяюшка, добрый человек, великолепный повар, но вы мне портите солдата. Откормленный солдат — уже не солдат.
 Разговор забылся, но очень скоро произошло небольшое ЧП. О нём маме рассказал Спиридон Трофимович:
—Знаешь, Еля, солдат  наш спит на посту. Я выходил ночью до ветру, споткнулся об него, спящего. Говорю ему:
— Ты что, сынок, устав караульной службы не знаешь, и обязанности часового? Смотри, добром это не кончится! — и как в воду глядел.
На сей раз об него споткнулся Моисей Маркович. У часового с грохотом выпала винтовка. Неизвестно, кто больше испугался, майор или солдат. Часовой, уже с полной выкладкой, вытянувшись в струнку, стоял посреди двора. Майор долго и возмущенно отчитывал провинившегося. Маму бросило в жар, она поняла, что у солдата дела плохи. И тут мама вспомнила, что свекор говорил о майоре, что он — начальник особого отдела, и решив помочь солдату, попросила не наказывать его строго. Но получила вежливый, но категоричный ответ:
— Я вас очень уважаю, Елена Алексеевна, но никто другой как вы, откормили и избаловали солдата, и способствовали тому, что он неоднократно спал на посту. А ведь достаточно двух подготовленных диверсантов, чтобы перерезать нас и вашу семью. Учтите, они и детей не жалеют. А, самое страшное, они охотятся за документами, за которыми стоят тысячи солдатских жизней, может и вашего мужа. И не смотрите на плач кающегося. Поздно. Его поступок сродни предательству. Искупать вину он будет штрафной роте.
В этот день вместо провинившегося прибыл другой солдат, явно в возрасте. Сам он был из-под Ярославля, с простым деревенским лицом. Воевал на Халхин-Голе, на Финской, бы «тёртым калачом».  Поэтому он колол дрова, помогал маме по хозяйству, носил воду из колодца, а ночью непрерывно нёс охрану, согреваясь огоньком самокрутки. Получал он от мамы миску борща, кусочек мяса, пирожки. Перед едой крестился, благодарил, и всякий раз подчёркивал, что и дальше готов помогать. И помогал. То починит крышу сарая, то поправит дверь будки, то подправит порожки. Майор был этим солдатом очень доволен.
Война откатывалась назад, но в штабе шла размеренная ночная работа. Однажды вечером, делая заказ на следующий день, Моисей Маркович сообщил, как бы смущаясь, после небольшой паузы:
— Хозяечка, к вам просьба.  завтра приготовьте ужин на 12 человек. У нас будут гости просьба к вам и родителям, переночевать у друзей или родственников.  Я знаю, неподалеку живет ваша мама. Переночуйте с дочкой у них. Не стесняйтесь, возьмите с собой поесть маме и сестрам.
Сдав «вахту» улыбчивому капитану,  объяснив, что где находится и, уходя, мама видела, как к воротам подъехали машины, из них вышли не только мужчины, но и женщины.
И вот настал момент прощанья с постояльцами. Штаб передислоцировался на новое место вслед за ушедшими далеко войсками. Мама суетилась, готовя прощальный обед. Майор, а потом и полковник звали ее фотографироваться вместе с офицерами штаба и прибывшими с ними военными, для прощального снимка. А маме было некогда. И уже окончательно простившись, и поблагодарив стариков, майор сказал маме:
— Жаль, Лена, у вас был шанс оставить у нас в память о себе.
В разгаре весна, уже зацветают жерделы, а на сердце — грусть от расставания с этими хорошими людьми. У них впереди еще два года войны…
Через несколько дней пришла долгожданная радость. На побывку приехал отец. Оказывается, что уже после госпиталя он вернулся в свою роту, а тут наконец пришел приказ о демобилизации специалистов сельского хозяйства, и направления их по месту проживания в распоряжение местных органов власти. С жалостью смотрела мама на исхудавшего, и кажется, постаревшего отца, и представила, через какие он прошел испытания. И что её поразило, в каждой складке его одежды была масса вшей, которых пришлось выжигать раскаленным утюгом. Как тут было не вспомнить хорошо, тепло одетого Моисея Марковича, рассказывающего о добротном и тёплом обмундировании солдат. Мама видела страшно заношенное летнее обмундирование, давно не менявшиеся бельё, и многое другое, что замечает женский глаз, но это всё мелочи. Главное — муж дома. А у бабушки радости не было конца.

Продолжение следует.

Повесть публикуется с личного разрешения автора. Семейные фото представлены  лично автором, а остальные взяты из свободного доступа в сети Интернет.